Верхового мула женщина поставила в упряжку, а сама шла рядом с повозкой, колесо которой доставало ей почти до макушки. Цветной слуга в поношенной одежде вел мулов; над повозкой был натянут самодельный навес из веток и грязной парусины. Возле крыльца повозка остановилась, и все вытянули шеи, разглядывая лежащего на соломенной подстилке человека.
Он приподнялся на локте, тощий, как скелет, – плоть стаяла с широких плеч. Щеки ввалились и пожелтели, на костлявой руке, точно синие змейки, проступили полоски вен. Жесткие темные волосы топорщились во все стороны, кое-где проступали совсем белые прядки. Мужчина давным-давно не брился: лицо покрывала густая щетина, в которой местами тоже серебрилась седина. Единственный глаз, окруженный черной тенью, ввалился и лихорадочно горел тем самым огнем, который мгновенно распознала Робин, – человек был смертельно болен. Другой глаз прикрывала черная пиратская повязка. Большой орлиный нос и широкий рот выглядели странно знакомо…
Мужчина улыбнулся – насмешливой и одновременно нежной улыбкой. Робин отшатнулась и зажала рот рукой, не успев сдержать крик. Она ухватилась за столбы, поддерживавшие крышу крыльца.
– Мама, тебе нехорошо?
Робин оттолкнула бросившуюся к ней Салину, не сводя глаз с гостя.
Словно девятый вал в штормовом море, воспоминание нахлынуло на Робин: те же черные локоны, но без единого седого волоска, падают на ее обнаженную грудь; над головой навис бревенчатый потолок каюты на корме клипера «Гурон» – судна работорговца; и эта боль – острая, глубоко проникающая боль, которую она вспоминала тысячи раз за прошедшие двадцать лет, боль, память о которой не смогло стереть рождение четырех детей. Агония превращения девушки в женщину.
В голове помутилось, в ушах зазвенело – Робин чуть не упала, но голос Клинтона привел ее в себя: муж заговорил жестким, решительным тоном, которого она не слышала уже много лет.
– Вы! – сказал он.
Клинтон выпрямился, словно отряхнув прошедшие годы с плеч. Он снова стал высоким, решительным и непоколебимым офицером королевского флота – когда-то капитан Кодрингтон поднялся на мостик «Гурона» с пистолетами и кортиком, бросая вызов тому же самому человеку.
Все еще цепляясь за столб, Робин вспомнила, как он сказал тогда таким же решительным тоном: «Мунго Сент-Джон – ваша слава обгоняет вас, сэр! Первый, кому удалось за год переправить через океан больше трех тысяч душ. Я бы отдал жалованье за пять лет, чтобы заглянуть в ваш трюм».
Желание Клинтона исполнилось только через год: возле мыса Доброй Надежды он ворвался на палубу «Гурона» в дыму пушечных выстрелов, ведя за собой моряков. К сожалению, обошлось это ему гораздо дороже, чем жалованье за пять лет, – его отдали под трибунал, выгнали из флота и посадили в тюрьму.
– Вы осмелились прийти сюда, к нам! – Клинтон побледнел от гнева, голубые глаза, так долго излучавшие нежность, теперь горели ненавистью. – Вы, жестокий торговец рабами, чьи руки обагрены кровью, вы осмелились прийти сюда!
Мунго Сент-Джон все еще улыбался, дразня Клинтона этой улыбкой и блеском в единственном глазу, но голос прозвучал тихо и хрипло, выдавая страдание.
– А вы, вы – добрый и святой служитель Христа, неужели осмелитесь выгнать меня?
Клинтон вздрогнул, словно получил пощечину, и сделал шаг назад. Гибкость юности медленно покинула его тело, плечи привычно согнулись. Он неуверенно покачал лысой головой, инстинктивно повернувшись к Робин.
Невероятным усилием воли Робин взяла себя в руки, оторвавшись от столба. Несмотря на бушующие в душе эмоции, она сумела сохранить бесстрастное выражение лица.
– Доктор Баллантайн! – Луиза Сент-Джон подошла к ступеням крыльца и сняла с головы кепку, из-под которой выпала толстая черная коса. – Я терпеть не могу просить, но сейчас я вас умоляю!
– Мадам, в этом нет необходимости. Я дала вам слово. – Робин отвернулась. – Клинтон, помоги, пожалуйста, миссис Сент-Джон уложить пациента в постель в домике для гостей.
– Хорошо, дорогая.
– Я сейчас подойду, чтобы его осмотреть.
– Спасибо, доктор, огромное вам спасибо!
Робин пропустила благодарности мимо ушей. Луиза пошла следом за повозкой к хижине, отведенной для гостей, а Робин повернулась к дочерям.
– Ни одна из вас, включая тебя, Салина, и близко не подойдет к домику для гостей, пока там находится этот человек. Вы не скажете ни слова ни ему, ни этой женщине и не станете отвечать, если они заговорят с вами. Вы постараетесь не встречаться с ними, а если это все же произойдет и вы окажетесь рядом, то немедленно удалитесь.