Десять белых холщовых мешочков с черными надписями – нелегкая ноша для одного человека. Опустившись на колени, Камуза связал их по нескольку штук и уложил в кожаный мешок для зерна.
– Слушаю и повинуюсь, Великий Слон.
– Поторопись, Камуза, – тихо приказал Лобенгула. – Они уже почти настигли нас.
Дэниел сидел в седле, надвинув на лоб широкополую шляпу, чтобы защитить глиняную трубку от моросящего дождя. На плечи он накинул прорезиненную подстилку, поблескивающую от воды, – под ней ссутулившийся Дэниел с выпирающим брюхом выглядел словно беременная женщина.
В поводу он вел двух лошадей – одна была вьючной, с грузом, укрытым парусиной. Дэниел потерял высокое звание сержанта. После его выходки в тайной долине Умлимо Зуга Баллантайн добился разжалования сержанта в рядовые, а для пущего стыда определил Дэниела в денщики к офицеру летучего отряда – навьюченная лошадь везла пожитки капитана Ковентри. Вторая принадлежала старому соратнику Уилла, достопочтенному Джиму Торну, который сейчас присел за колючим кустиком неподалеку, повесив ремень на шею и монотонно ругаясь:
– Черт бы побрал эту дрянную воду, проклятые дожди… забытая Богом земля…
– Эй, Джиммо, твой зад, наверно, уже огнем горит. Двенадцатый раз сегодня!
– Закрой свою вонючую пасть, Уилл Дэниел! – отозвался Джим и снова забормотал: – Черт бы побрал эти бешеные скачки, все нутро растрясло…
– Джим, дружище, поехали уже! – Уилл сдвинул шляпу назад и огляделся. – Нельзя слишком далеко отрываться от остальных, заросли кишмя кишат черножопыми дикарями.
Джим Торн вышел из-за кустика, на ходу застегивая ремень и все еще морщась после очередного болезненного приступа. Он осторожно вскарабкался в седло, и три лошади побрели по глубоким колеям в желтой грязи, оставленным двумя повозками с «максимами».
Хвост колонны потерялся из виду где-то впереди, за мокрыми деревьями мопане. Приятели быстро сообразили, что лучше плестись позади всех, подальше от офицеров, чтобы не пришлось возиться в грязи выше колен, вытаскивая застрявшую повозку с пулеметом из очередной ямы.
– Уилл, берегись! – вдруг крикнул Джим Торн и потянулся за ружьем – полы его накидки взметнулись, будто крылья перепуганного петуха. – Проклятые дикари!
Из густого кустарника возле колеи бесшумно выскользнул матабеле, встал перед лошадьми и поднял руки ладонями вверх, показывая белым, что безоружен.
– Погоди, Джиммо! – откликнулся Уилл. – Давай посмотрим, чего этот мерзавец хочет.
– Он мне не нравится! Это ловушка. – Джим нервно оглядел кустарник. – Давай пристрелим черножопого и уберемся отсюда.
– Я пришел с миром! – сказал матабеле по-английски.
Одет он был только в меховую юбку, никаких кисточек на руках и ногах. На гладкой мускулистой груди блестели капли дождя. Голову охватывал обруч индуны.
Двое всадников вытащили ружья и направили их на Камузу в упор.
– У меня послание от короля.
– Тогда давай, выкладывай, – потребовал Уилл.
– Лобенгула говорит: «Возьмите мое золото и возвращайтесь в Булавайо».
– Золото? – заинтересовался Джим Торн. – Какое еще золото?
Камуза скрылся в кустах, поднял кожаный мешок для зерна и отнес белым.
Вытащив холщовые мешочки, тихонько позвякивавшие в руках, Уилл Дэниел радостно засмеялся:
– Ей-богу, в жизни не слышал более приятной музыки!
– Что вы теперь будете делать, белые люди? – требовательно спросил Камуза. – Отнесете золото своему вождю?
– Не переживай, дружок. – Уилл с восторгом хлопнул его по плечу. – Золото попадет туда, куда надо, даю тебе слово Уильяма Дэниела!
Джим Торн рассовал мешочки в седельные сумки.
– Рождество и день рождения сразу! – подмигнул он Уиллу.
– Белые люди, теперь вы вернетесь в Булавайо? – с тревогой спросил Камуза.
– Можешь не беспокоиться, – заверил его Уилл и вытащил из седельной сумки черствую буханку хлеба. – Это подарок, бонсела, тебе подарок, понял? – Потом повернулся к Джиму: – Поехали, мистер Торн! Теперь я буду звать тебя «мистером», ведь ты разбогател!
– Следом за вами, мистер Дэниел! – ухмыльнулся в ответ Джим.
Пришпорив коней, они ускакали прочь, оставив Камузу стоять у раскисшей колеи с заплесневелой ковригой в руках.
Оскальзываясь и хлюпая по воде, Клинтон Кодрингтон шел по берегу реки Шангани. Нависшие облака преждевременно принесли ночь, лес на противоположном берегу казался сырым и мрачным.