— Нет! — решительно заявил Базо. — Именно такими безумными поступками мы сами себя уничтожили. Ослепленные яростью, мы позабыли, как сражались Чака[6] и Мзиликази. Мы нападали на врага там, где он был силен, шли по открытой местности к фургонам, прямо под огонь пулеметов… — Базо замолчал и склонил голову перед старшими вождями. — Прости, баба, щенку не подобает тявкать, пока не подал голос старый пес. Я забыл свое место.
— Ты не щенок, Базо, — проворчал Сомабула. — Говори!
— Мы должны стать блохами, — тихо сказал Базо. — Должны спрятаться в одежде белого человека и кусать уязвимые места, пока не сведем его с ума. А если он почешется, мы перейдем в другое уязвимое место. Мы должны скрываться в темноте и нападать на рассвете, поджидать на труднопроходимой местности, беспокоить фланги и тылы. — Базо не повышал голоса, но все слушали с огромным вниманием. — Ни в коем случае нельзя нападать на укрепленный лагерь, а как только трехногие ружья затрещат, словно болтливые старухи, мы должны растаять, точно утренняя дымка под первыми лучами солнца.
— Какая же это война! — возмутился Бабиаан.
— Самая настоящая, — возразил Базо. — Это новый вид войны — и лишь такую войну мы можем выиграть.
— Он прав! — раздался чей-то голос из рядов индун. — Так и нужно сделать!
Вожди высказывались один за другим, и никто не возражал против предложения Базо. Наконец очередь вновь дошла до Бабиаана.
— Мой брат Сомабула сказал правду: ты вовсе не щенок, Базо. Теперь скажи только одно — когда нам выступать?
— Этого я не знаю.
— А кто знает?
Базо посмотрел на Танасе, сидевшую у его ног.
— Мы не случайно собрались именно в этой долине, — ответил он. — Если никто не возражает, моя жена, приближенная Умлимо и посвященная в тайны колдовства, пойдет в священную пещеру, чтобы выслушать пророчицу.
— Тогда пусть идет сейчас же!
— Нет, баба. — Танасе склонила голову в почтительном поклоне. — Мы должны ждать, пока Умлимо пришлет за нами.
Местами шрамы стянули тело Базо в тугие узлы: пулеметные пули нанесли огромный ущерб. Левая рука (хорошо, что не правая) была изувечена на всю жизнь — она вывернулась и стала короче. После долгих пеших переходов, упражнений с оружием или нервного напряжения мышцы невыносимо болели.
В маленькой тростниковой хижине Танасе стояла на коленях возле мужа. Она отчетливо видела сжатые мускулы и натянутые жилы, которые змеились под темной кожей, словно черные мамбы, пытающиеся выскользнуть из мешка. Сильными пальцами Танасе втирала мазь из жира и трав в бугрившиеся вдоль позвоночника мышцы, потом между лопатками и вверх по шее до затылка. Базо постанывал от сладкой боли, которую причиняли ее твердые, как камень, пальцы. Постепенно он расслабился, и завязанные узлами мускулы обмякли.
— Что бы я без тебя делал, — пробормотал он.
— Я появилась на свет исключительно для того, чтобы угождать тебе, — ответила она.
Базо покачал головой:
— Мы с тобой родились для достижения какой-то цели, которая нам пока неведома. Мы оба знаем, что мы разные.
Танасе прижала палец к его губам, призывая к молчанию.
— Об этом утром поговорим.
Положив руки ему на плечи, она заставила его лечь спиной на тростниковую подстилку и начала растирать стянутые мышцы груди и плоского живота. Под ее пальцами Базо был податлив, как глина.
— Сегодня ночью есть только ты и я, — мурлыкнула она, словно львица возле добычи, наслаждаясь своей властью над ним. И в то же время грудь сжимала всепоглощающая нежность. — Во всем мире нет никого, кроме нас с тобой.
Склонившись, Танасе лизнула кончиком языка шрамы от пуль — Базо возбудился так, что она не могла обхватить его длинными пальцами.
Базо хотел было сесть, но Танасе удержала его и, стянув с себя передник, одним движением оказалась сверху — оба непроизвольно вскрикнули от жаркого, невыносимого влечения, и их унес безудержный поток внезапной страсти.
Когда поток схлынул, Танасе положила голову Базо себе на грудь и баюкала, как ребенка, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Она не уснула вместе с ним, а лежала тихонько в темной хижине, удивляясь, как ярость и сострадание могут одновременно властвовать над ее душой.
«Мне никогда не будет покоя, — вдруг поняла Танасе. — И ему тоже».
И она с тоской думала о любимом мужчине и о том, что должна направлять и подталкивать его навстречу судьбе, которая ждала их обоих.
На третий день из пещеры Умлимо к ожидавшим в поселке индунам спустилась посланница — хорошенькая девочка с серьезным лицом и мудрым всепонимающим взглядом. Она едва начала превращаться в девушку: темные соски слегка набухли, в глубокой впадинке между бедрами появился первый пушок. На шее девочка носила талисман, который узнала только Танасе: это был знак, что однажды девочка, в свою очередь, наденет священную накидку и займет место Умлимо в жуткой пещере в скале над поселком.