- Кто же это? - изумился Кутергин.
- Да Кузьма Бессмертный!
Поручик недоверчиво хмыкнул, но тут казаки завели новую песню, и над просыпавшейся степью опять жаворонком взлетел знакомый голос Кузьмы. Его бы в Петербург или Москву с таким-то голосом, а он живет на границе дикой степи. Хотя, кто знает, вдруг, оторвавшись от родных корней, талант зачахнет или не примет его душа чужих, незнакомых с детства мелодий?
- Пускай поют, - вздохнул хорунжий. - Жен и детишков в станицах оставили, а дорога дальняя. Вот душа и тоскует, наружу просится.
- Налегке пошли, - заметил поручик.
- Так казаку много ли надо, - откликнулся Денисов. - Лошадь, ружье, шашка. Остальное в тороках. А там, гляди, добудем чего на пропитание.
На востоке из-за пологих холмов медленно выплывало солнце, и под его лучами степь из призрачно-серой превращалась в диковинный, расшитый цветными шелками ковер. Изумрудно зеленела молодая трава, а уже успевшая пожухнуть на вершинах курганов казалась рыже-бурой, как клочья верблюжей щерсти. Местами желтели проплешины песчаников. Забравшись в невообразимую высь, парил на широких крыльях беркут.
- Матвей Иванович, ты женат? - поинтересовался Kyтeprин.
- С чего решил? - вскинулся хорунжий, очнувшись от своих мыслей. - Нет, не венчаный пока, все недосуг. Отец ругает, а я отнекиваюсь: мол, успею еще. Ты не смотри что у меня волос сивый. Я с малолетства такой, в станице Седым дразнили. А так мне двадцать пятый годок пошел.
Федор Андреевич удивился: он полагал, что Денисов значительно старше. Наверное, бороду хорунжий отпустил для солидности: степняки уважают старость и опыт, а Матвею Ивановичу постоянно приходится вести с ними дела. Кстати, судя по рассказам казаков и коменданта Тученкова, мирный покой в здешних краях не более как призрак. Множество различных родов кочевников делились еще на колена, а между ними тянулась застарелая вражда, причин возникновения которой не помнили даже древние аксакалы. О вражде же между родами и говорить нечего. Постоянно угоняли друг у друга баранов, лошадей и коров. Племенные и родовые князьки содержали вооруженные отряды, похожие на разбойничьи шайки с большой дороги. Однако комендант и хорунжий в один голос твердили, что, несмотря на грабежи и междоусобицу, киргизцы - люди хорошие, приветливые, даже смирные. Вот и разберись тут.
- Ну а ты? - Денисов обернулся к капитану. - Женат?
- Вдовец, - глухо ответил Федор Андреевич. - И месяца не прожили. Простудилась и в одночасье сгорела.
- Царствие Небесное. - Казак небрежно сотворил крестное знамение. - Детишков, стало быть, не осталось? Родни то есть?
- Родители, брат младший, сестра.
- Ну и слава Богу, - кивнул Матвей Иванович. некоторое время ехали молча. Свежие лошади бежали бодро. Казаки перестали играть песни, сбились плотнее, выслали вперед и по сторонам разъезды, рыскавшие по степи и осматривавшие ее с курганов. Солдаты натянули тент над повозкой, так как солнышко припекало все сильнее. Остро запахло травой и терпким конским потом. Над степью повисла легкая дымка испарений, а небо на востоке стало пыльно-серым, обещая удушливую жару.
- Чего опасался Тученков? - Фон Требин привстал на стременах и огляделся. - Тут и следа человека не найти.
- Раз на раз не приходится, - усмехнулся хорунжий.
- Шалят? - оживился Николай Эрнестович.
- Бывает, - лениво согласился Матвей Иванович.
А вокруг лежала степь без конца и без края, то плоская, как стол, то покрытая неровными складками курганов и балок. И тянулись по ней под палящим солнцем почти три десятка людей с одной повозкой и вьючными лошадьми. Мерный стук копыт, монотонное покачивание в седлах, надоедливый скрип колес: Епифанов и Рогожин уже несколько раз смазывали втулки дегтем, но колеса упрямо скрипели, будто задались целью вымотать людям нервы, и без того взвинченные нескончаемой жарой.
И еще сильно досаждала пыль - казалось, она была везде: оседала на одежде, оружии, шкуре коней, ложилась на щеки и волосы, скрипела мельчайшими песчинками на зубах, забивалась в ноздри. Всадники, лошади и даже повозка вскоре стали похожи на серых призраков, неведомо откуда появившихся в степи и тенями скользивших неведомо куда. Федор Андреевич понял, почему казаки укрывались похожими на бурки хламидами из верблюжьей шерсти и возили ружья в чехлах. Его собственная одежда, такая привычная и сидевшая как влитая, казалась ему теперь тяжелой, душной и страшно неудобной. Он позавидовал станичникам, вольно чувствовавшим себя в чекменях и шароварах.
Самое лютое пекло пережидали в заросших кустарником балках. Обед, короткий отдых и чуть спадет жара - снова в седла. И опять вокруг степь, степь... Ночевка, подъем задолго до рассвета и - дорога, пыль, жара, спекшиеся в ком губы. Так прошло несколько дней...
Однажды, ближе к полудню, когда уже начали подыскивать подходящее место для дневки, дозорные вдруг подали сигнал тревоги. Разморенные жарой, дремавшие в седлах казаки разом стряхнули сонную одурь и подтянулись. Они ловко выдернули из чехлов ружья и проверили, легко ли выходят из ножен клинки. Глядя на них, забеспокоились Епифанов и Рогожин.
Вскоре показался казак передового разъезда. Рядом с ним скакали два незнакомых всадника. Увидев их, Денисов облегченно вздохнул и махнул рукой, давая знак отставить приготовления к бою. Казаки спрятали ружья и успокоились, только солдаты все еше настороженно вглядывались в приближающихся конных.
Подъехав к капитану и поручику, Матвеи Иванович показал плетью на незнакомых степняков:
- Киргизцы едут. Наверное, в гости звать. Пойдем?
- Как они нашли нас? - подозрительно сощурился фон Требин.
- Ты, поручик, газету в городе читаешь? Там про все новости печатают.
- Газету? - недоумевающе поглядел на него Николай Эрнестович. - При чем здесь газеты?