Она пригорюнилась — никак не могла успокоиться после такого хамского отъезда.
Броская была женщина Бигуди. Все краски палитры, да еще перья, сине-бело-желтая эгретка. Рябило в глазах! Во вкусе О'Коллогема. Сумочка сплошь из золота. Какаду! Она тоже считала, что главное — это подать себя. Расфрантилась, как истеричка. Ее было видно от Марбл Арч, она бросалась в глаза до самого Сохо, на удалении в несколько миль. Не одна она заманивала клиентов — немало товарок работало по ее маршруту. Сплошная трескотня… И старье, и молоденькие… По пять, по шесть в каждой подворотне… Перебранки, перемывание косточек — едва не круглосуточно. Злые языки, болтливые… И я сам отдал им себя на растерзание! Где была моя голова? Пойдут теперь зубоскалить, склонять на все лады меня с малолеткой, чесать языки почем зря… Дубина стоеросовая! Я так разозлился, что готов был колотиться башкой о деревья. Если станешь просить ее помалкивать, будет в сто крат хуже. Только заикнись, чтобы никому ни слова, тотчас же поскачет трезвонить!
— В Лестер не зайдешь? — спрашивает эдак невинно.
— Да ты что? Сама знаешь, мне нельзя!
Проняла меня до потрохов старая хитрюга! Промолчала, перевела на другое. Повернулась к малышке, сделала умильные глазки, расплылась в улыбке и пропела медовым голоском:
— Как дела, мисс?
Я внимательнее посмотрел на Бигу. Лицо — сплошные морщины, замазанные кремом, совсем старуха, но глаза — просто горящие угли! Они пробуждают во мне что-то животное — так бывает, когда молод. А малышке хоть бы что. Обе заливаются смехом. Старуха изображает котенка… «миу!.. миу!» В английском она не сильна, на уровне ребенка. И тут ее осенило, загорелась вдруг:
— Слушай, а может, мне взять девочку?
Озарение свыше! Она тут же села вплотную к Вирджинии, прислоняется, дотрагивается, черные ее глаза так и сверкают среди засохшего крема. Втроем мы занимаем всю скамью. Я уже говорил, где происходило дело: у памятника Шекспиру, в сквере по правую руку.
— How do уou do, Miss Darling?
Тщится говорить по-английски, хохочет сама над собою. Ну и смех у нее! Неловко делается. Просто слушать невозможно. Ревет, точно дурная корова. Жуткое впечатление! Наверное, в самом Лестере слыхать. Какое чудовище! Повезло мне, нечего сказать… Она делает новую попытку: «How… How…» Ну, никак у нее не выговаривается «how». Пытается произвести с придыханием «ха» и давится. Новая попытка. Как и Состен, она не в ладах с английским.
— How… How… How…
Вирджиния показывает, как надо, и обе покатываются со смеху. Совсем сдурели!
— Фу ты, ну ты! speak english! Скажите на милость, как выговаривает! Ах, ты, милочка! Мисс учительница!
В пропитом голосе — неподдельное восхищение. Начинаются вольности — она берет Вирджинию за руку.
— Ах, какая красотка! Какая красотка! Расчувствовалась. Проводит ладонью по платью, щупает, оценивает.
— Какова! Нет, какова!
Ну и бесстыдство! Вот так, на скамейке, средь бела дня!.. Она сопит, заикается от волнения. Я готов сквозь землю провалиться.
— Прелесть, что за лапочка твоя мисс!
Не сидится ей на месте, вертится, что твое шило.
— Ну, так что, чудик? Уступаешь?
Это уже не шутки — предлагается сделка, и ответ надо дать не сходя с места.