Плывут ее перья, ее сине-желтое боа. Минует легашей. Шагает по-солдатски: ать-два, ать-два! Козыряет им. Те и бровью не ведут. Исчезает. Мы остались на скамейке вдвоем. «Подожди, детка! — думаю. — Ничего, подождешь! Ты у меня забудешь свое похабство, милочка! Я тебя проучу! Чертова кукла ушла — готовься! Уж я нажарю тебе мягкое место!» Но тут я спохватываюсь: я же ничего при ней не сказал, а теперь возьму, да все и выложу?.. Уж как я стыдил ее! Целую лекцию прочитал, растолковал кое-что, поставил точки над «i». Мол, эта женщина — последняя дрянь, психованная мерзавка, старая отвратительная наркоманка, сволочь, грязная свинья! Не приведи Господи юной девице водиться с женщинами такого пошиба! Я хочу так больно уязвить ее, чтобы она закричала, чтобы заплакала. Но она не плачет. Слушает, задирая носик, охлопывает на себе платье… Задавака!.. Дуется на меня. Какая самоуверенность! Невозможно смутить ее. Она считает, что я надоедлив, груб. Не желает глядеть на меня, подумать только! Но это у нее в крови. Прекращаю обсуждение, мне недосуг, потеряно по меньшей мере два часа.
— Давай двигай, детеныш, не то мы окончательно застрянем здесь! Давайте, барышня, за покупками!
И-йех! Взваливаю на плечо сумищу, все, что накупили… Эге, увесисто! В путь-дорогу, надобно поспешать. Остался неприятный осадок. Вот тебе и головастик! Отмахнулась от меня и надула губы. Я шагал, она трусила сбоку, а в голове все одно вертелось. Полное спокойствие, как ни в чем не бывало. Меня бесили ее самоуверенность, ее поведение давеча. Ведь совсем еще девчонка! И я был влюблен в нее, без памяти влюблен. Обожаемая моя Вирджиния! Непорочная, драгоценная, мечта моя… И вот на тебе, с этой шлюхой!.. Девочка моя, сердце мое! Я поцеловать-то ее не смел… А тут эта мразь, последняя потаскуха!.. Я подкидывал на плече свой вьюк, колотил по витринным стеклам. Просто не в себе был, ей-богу… Перед глазами вспыхивали искры… и так шатало, что впору было опираться о витрины. Меня трясло от бешенства. Грязная, наглая шлюха! Голова шла кругом, всюду мерещилась поганая рожа Бигуди, ее размалеванная рожа и ее глазки, гаденькие ее лупетки. И мне чудилась всякая похабщина, воображение рисовало в витринных стеклах на всем пути жуткие картины. Вдруг представлялись они мне вдвоем, девчонка со старухой… Мочи нет! Точно огнем обжигало член, мучило желание!
Тогда я хватал малышку за руку и требовательно спрашивал:
— Она показалась вам мерзкой, отталкивающей? Disgusting? Дурно пахнущей?
Я должен был знать. На каждом углу я хватал ее за руку, чтобы не сбежала. Добивался ответа. И нужных мне подробностей! Я дошел до такого состояния, что во рту совершенно пересохло. Такой жар, такая порочность, такая ревность — в общем, все вместе — просто убивали меня. Многовато при моем состоянии. Голова разламывается. Слишком, слишком жестоко! Эти чудовища! Я глядел на малышку сбоку от меня — никак не мог свыкнуться. Она тоже глядела на меня. Трусила, насмешливо усмехаясь, не испытывая ни малейшей неловкости. Ни в грош меня не ставила, это уж точно. А глазами так и стригла, своими красивыми голубыми насмешливыми глазами. Невинность изображала… Не понимала, видите ли, чего мне нужно от нее… А что она? Просто шаловливая девчушка… Шла и вовсю крутила задком… Платьице в мелкую складочку… Просто выводила меня из себя! Подпрыгивала у меня под боком, нимало не печалясь о происшедшем, а я что-то экал да мекал и задыхался от горя! Я был так потрясен, так сокрушен бедою, что в глазах у меня все мешалось: тротуары, фонарные столбы, прохожие. И все из-за этой старой лесбиянки! Я плелся словно… ощупью… со своим кулем, с кучей накупленной всячины… Едва тащился, в глазах мутилось… Чудилось совершенное непотребство… Прямо передо мной Бигуди с малышкой!.. Убийственно!.. Такая жгучая ревность, такая лютая мука!.. Они рвали друг друга на куски, а я лизал снизу, кусал им ляжки… Из-за этих видений ноги мои отказывались идти, пришлось сесть на край тротуара… Мне воображалось, будто они раздирали друг друга. Настоящая мясная лавка! Совершенно обезумев, они пожирали и меня… Вот что мне мерещилось… Встал, пошел, качаясь. Хорош же у меня был видик! Но я что-то еще соображал, еще оставалось немного рассудка. Я брел едва живой — ревность палящая, сжигающая вас адским огнем, вонзающая раскаленный нож вам в мозг и поворачивающая его там. Это была такая пытка, что я ревел, как осел. Вот наказание!