Кричу ей, чтобы расслышала, только плохо слышно было — дождь стучал… И цветы! Наша хижина будет сплошь оплетена гигантскими вьюнками… И вереницы птиц-лир, и колибри — такие крохотные, что дерутся с божьими коровками… она об этом и понятия не имела. Продолжаю просвещать ее, рассказываю, как живется под вожделенными небесами: вечное волшебство, бесконечные восторгания, всеобщий праздник. Там она обретет все, чем восхищается, бабочек размером в две ладони, той ярко светящейся разновидности, что ночью не нужна лампа… Источают мягкое сияние… Есть еще летучие рыбы, тюлени, следующие за вами, как собаки, и — забавная подробность — полчища проворно лазающих негритосиков, живущих на лесных деревьях, прыгающих и верещащих на самых вершинах… Такие уродливые карлики… Кстати, что там наши горлопаны? Вспомнил вдруг… Что-то не слышно их. Где стоящая под дождем толпа? И вертлявого не видно… Значит, не выдержали. Мы-то держались до последнего. Я согревал мою милочку как мог… Сколько воды излилось на нас! А час-то который? О чем я думаю!
— Проголодались, Вирджиния?
Да она едва жива от холода и голода! Да я спятил, сбрендил, свихнулся!.. Проклятье, давно пора! Никак не меньше семи часов! Какое семи — восьми! Подъем, милочка, птичка моя! В путь! Встряхиваюсь, разминаю ноги: так закоченели, что едва чую их под собой. Она сидит неподвижно, скорчившись на скамье.
— Вставайте, Вирджиния! Поднимайтесь, милочка!
Она так бледна, что я пугаюсь. Неотрывно смотрит куда-то в даль, где кончались лужайки.
— Вам что, — спрашиваю, — совсем худо? Бедная мордочка… Что вы там увидели, Вирджиния? Отчего так широко, так испуганно открыли глаза?
На лужайках пусто. Снова дождь, и больше ничего… Лужи и длинные блуждающие пряди тумана… Тоже смотрю, напрягаю зрение: ничего, ровным счетом ничего… А, вон там человек, в дальнем конце аллеи… Идет в нашу сторону, вроде прогуливается. Идет вдоль лужайки, потом ступает на траву… Да, точно, кто-то идет сюда. Совершенно один. Вокруг него колышутся облачка тумана. Подошел ближе… остановился… снова зашагал… медленно, размеренно, точно канатоходец… шаг, потом другой. Пропал из вида, скрылся за пеленой вновь хлынувшего дождя. Такой ливень, что не видно Ни зги. Малышка сидит в каком-то оцепенении.
— Да что с тобой, Вирджиния? Вирджиния!
Она не слышит меня. Глаза ее раскрываются все шире, шире. И вдруг как закричит… «а-а-а!»… и лишилась чувств… Так сразу… Я подхватил ее, усадил прямо. Она открыла глаза. Человек стоит здесь, подле нас. Я и не заметил, как он приблизился. Она вперила в него остановившийся взгляд. Что это с ней? Голова, видно, закружилась… Но вот оправилась, заморгала, заулыбалась… Что-то здесь непонятное. Человек стоит рядом. Быстро же он добрался. Был-то он вон там, среди хлопьев тумана… Теперь нас трое. Смотрю на мужчину. Держится непринужденно… Похоже, разговаривает с малышкой, но я не уверен… Я начал ни с того ни с сего что-то плести, что-то мелькнуло в голове… Я сам почти растерялся… Откуда взялся этот хмырь? Такой любезный — говорит по-французски, потом по-английски… Не могу разобрать о чем, да и не стараюсь. Нет, я не испугался, просто мне как-то не по себе. В голове дурман, какое-то странное ощущение… Да и выговор у него какой-то странный, блеет, как коза. Стоит столбом, в совершенной неподвижности. Малышка разговаривает с ним — мне даже показалось, чересчур словоохотливо. Не разберу, о чем они… Совершенно одурелый, мелю в пространство какой-то вздор… Не пойму, что со мной… Бормочу, бормочу… Чудной какой-то субъект!.. Чего ему нужно от меня? Ошарашил он меня, никак не очухаюсь, и это тревожит меня все больше и больше… Взглянуть бы ему в лицо, да не хватает духу, а малышка, напротив того, оживилась. Слушаю, как они говорят друг другу всякие глупости. Она смеется без умолку. Между ними сразу установилось прекрасное взаимопонимание. До чего странный субчик! Это ведь надо уметь… Ну, нахал! Вот так, раз-два — и уже приятели. С ходу. Вроде как с Бигуди. Напасть какая-то!.. Парки и скверы — погибель моя. Взглянуть бы поближе на этого хвата, потолковать с глазу на глаз… Нет сил, не могу, точно он меня гвоздями приколотил… И свинцовая тяжесть в голове, руках, ногах. Неприятный у него голос, блеет фистулой, точно коза, вроде Состена… Нет, надо взглянуть на него! Делаю над собой усилие и взглядываю. Ничего не скажешь, гнусная образина… а вот малышка так не считает — сияет улыбками, глаз с него почти не сводит. Готов побожиться, он приворожил ее. Пристально гляжу на него. Похоже, он что-то говорит мне… Узнаю… Нет, не узнаю… Не уверен… Мне не по себе в его присутствии… Он… Не он… Стоит под дождем и, вроде, не замечает… а льет, как из ведра, и он ничем не прикрыт. Мы-то, по крайней мере, под брезентом спрятались. Дождь хлещет, вода сбегает с него ручьями. Снова гляжу ему в лицо. Хлещет так, что от него летят брызги.