Она ластилась к Вирджинии, стоя на коленях, молитвенно припав к дивану. Измокшее боа сползло на пол, раскисшие туфли скинуты с ног.
— Вставай же, вставай, Бигуди! Нездоровится ей!
— Отвяжись! — бросает она. — спою-ка я ей! Ей одной! «Когда мы вдвоем…» Да отвяжись ты! «Тогда все иначе!..»
Дальше у нее не получалось — совершенно охрипла…
— Ну-ка, принеси нам капельку горячительного! У твоего хозяина наверняка есть!.. Пусть выпьет стопочку со мной!..
— Оставь ее, она нездорова!.. — твердо воспротивился я.
— Вот говнюк! Она настаивала.
Я не желал уступать.
— Ревнуешь, ревнуешь! А я вот не ревную! Смотри, я люблю вас обоих!
Снова целует ее и тянется ко мне.
Вирджиния в смущении — боится, что я рассержусь, но я не сержусь. Я отворачиваюсь, ищу способ спровадить их. Если я с треском выставлю их, они поднимут хай на улице, соберется народ, заявится полиция…
Я стоял дурак дураком, ничего на ум не приходило. Снова спросил:
— Откуда вы взялись, придурки?
— Плесни капельку, скажу!
Бигуди более общительна, те двое отмалчивались… Я достал из шкафа виски. Они налили себе, не разбавляя содовой… снова налили… Состен пил за их здоровье.
— Мы ведь не у себя дома, — обратился я к нему, — полковник может вернуться с минуты на минуту!..
В самом деле, жуткое свинство. После случая с ртутью я постоянно боялся допустить какую-нибудь промашку…
В ответ последовал новый взрыв веселья. Мои предостережения показались им настолько уморительными, что они корчились от смеха. Они ржали, стоя у самого дивана, прямо передо мной — три кривляющиеся морды. Наклонялись, чтобы получше разглядеть. Чего им, в самом деле, нужно?
Я крепко обнял Вирджинию, прижал ее к груди. Чувствовал, что они замышляли какую-то гнусность.
— Откуда вы взялись? Какого черта регочете?
Видеть их не мог… С меня было довольно…
— В такое время не приходят в приличный дом! Шли бы они отсюда подобру-поздорову!
— Приличный! Ишь ты, приличный! Ну, конечно! Милостивый государь берет уроки танцев! — процедил Нельсон.
— Костюмчик-то на нем — загляденье! Что говорить, завидный женишок!.. А в Лондон заявился с голой задницей и медалью!
«Как же, как же! Чистая правда!» — кивают все трое, склонившись над нами… Вирджиния дрожит, ей холодно… Вдруг, точно с цепи сорвавшись, они загорланили — совсем рехнулись:
Звень! Звон! Пустозвон!
Бимс! Бамс! Бан! Бом! Бам! Ободран!
Славный перезвон!
Бигуди выливает себе в рот стопку, затем целый бокал, выпрямляется, с силой выдыхает спиртной дух — того и гляди, вспыхнет! — на лице блаженство.
— Да, мадемуазель, голодранец! Тычет в меня пальцем…
— Вшивый варнак! Приехал задрипанный… Сжалились над ним из великодушия… А теперь, гляди, никого знать не хочет, кроме полковника! Слышите? Чудный мальчик!.. Альфонсик сраный! Подумать только! Вылизывал после других тарелки, дохляк паршивый!.. «Подайте, кто сколько может…» Одной милостыней и кормился… А теперь нос воротит от старых друзей! Память отшибло! Здоровается только с полковником! Полюбуйтесь на этого фрукта! Ишь, выпендривается! Ах, прощелыга! Полюбуйтесь на него, неплохо устроился! Куколку свою укачивает! Баиньки-баю!..
Она передразнила меня.
— Ее мутит? Еще бы, иметь дело с таким гадом ползучим!.. Давай лучше споем, золотинка моя!
Она тянула Вирджинию с дивана, хотела, чтобы она встала хоть на минутку. Хватит уж лежать! Пусть поиграет на пианино…
— Шарманка не такая красивая, да проку от нее больше! Нельсон, сколько там мы насобирали после Трафальгарской площади? Недурная прогулочка! Один репертуар чего стоит!.. Везла тележку я. Давай отчитывайся!..
— Я ж тебе говорил: двенадцать шиллингов пятьдесят пенсов.
— Мое приданое, милочка! Мое приданое! Ведь ты несчастлива!
Она взяла Вирджинию за руку, а свою шляпу с вуалеткой и прочими причандалами нахлобучила мне на голову.
— Как мне нравится твоя куколка! Ах, как нравится! Не хочу, чтобы она была несчастна!
Даже прослезилась…
— Выпей со мной, паршивец! Тогда, может, сообразишь, что к чему! Тебе ведь — хоть кол на голове теши!..
У нее сердце кровью обливалось, когда она глядела на Вирджинию.
— Что ты за человек такой!
Сороконожка, Нельсон и Состен собирались перекинуться картишками в манилу, но Бигуди было не до них — она лила слезы, прилипнув к Вирджинии и обзывая меня бессердечным котом.