***
Часом позже Мирель стояла перед зеркалом в ванной, рассматривая своё отражение.
Двадцать семь лет. На вид можно дать и меньше — она всегда выглядела моложе своих лет, — но ночная работа, недосып и вечно усталые глаза выдавали. Волосы тёмно-каштанового цвета она собрала в высокий хвост. Макияж — минимальный. На работе они делали более яркий, но дома она предпочитала естественность.
Не то чтобы у неё был выбор.
— Мама, я купилась! — крикнула Ксения из ванной.
— Молодец! Я иду, тебя вытирать!
Мирель помогла дочере надеть пижаму, прочитала сказку — в который раз про Колобка, уже знала наизусть, — поцеловала и выключила свет. Ксения сразу уснула — день был активным.
Она тихо закрыла дверь и пошла на кухню. Нужно было приготовить ужин для тёти Маши — соседки снизу, которая сидела с Ксенией, пока Мирель была на работе. Тётя Маша — женщина лет пятидесяти, одинокая, с добрым сердцем и безмерным терпением. Не брала много денег, говорила, что девочку ей заменить не может после того как её собственный вырос и уехал.
Но Мирель всегда старалась что-то оставить — деньги, еду, помочь по хозяйству. Не из благодарности — из вины.
Из чувства что она просит чужую женщину присматривать за чужим ребёнком.
В десять минут до восьми раздался стук в дверь.
— Ой, — тётя Маша улыбнулась, поправляя платок на голове. Пахло от неё пирожками и чем-то цветочным. — Я не опоздала?
— Нет, спасибо что пришла. Ксения уже спит.
— Ох, хорошая девочка. Ты не переживай. Если что-то — сразу зови.
— У меня смены до двух ночи.
— Ничего, я ночь посижу. Меня водка не возьмёт, — тётя Маша хихикнула, и Мирель улыбнулась. Это была старая шутка между ними. — Иди, не опаздывай.
Мирель ещё раз проверила всё: что Ксения всё накрыта, что подогреватель работает, что рядом есть вода. Проверила все окна, двери. Вернулась в комнату, посмотрела на спящую дочь.
“Я делаю это ради тебя, — прошептала она. — Всё ради тебя. Извини меня”.
Она накинула пальто, взяла сумку с косметикой и сменной одеждой, и вышла в коридор.
За окном уже темнело. Сентябрьский вечер был прохладным, и Мирель поёжилась. Подняла воротник пальто выше, спустилась по лестнице — в их доме лифт никогда не работал, — вышла на улицу.
Город жил своей жизнью.
Где-то гудели машины — в основном старые “Жигули” и редкие иномарки, кого-то привезшие. Где-то из открытых окон слышалась музыка — у соседей сверху включили какую-то попсу. Где-то смеялись подростки, собираясь у подъезда. Обычный город, в обычной стране, в необычные времена.
Девяностые. Время, когда все пытались выжить.
Она пошла к автобусной остановке. Работа ждала.
“Ночной бархат”.
Она произнесла это название про себя, словно это было заклинание. Или проклятие.
Клуб, где она работала уже три года. Клуб, где она пела каждую ночь, кроме воскресенья — решила что один выходной в неделю ей необходим, ради душевного здоровья. Клуб, где мужчины смотрели на неё с жадностью, с надеждой, с желанием.
Где никто не знал что она мать.
Где никто не знал что она каждую ночь думает о маленькой девочке дома.
Где никто не знала… ничего.
Она не любила это место. Не любила мужчин, которые смотрели на неё как на мясо. Не любила запах дешевого табака и алкоголя, который пропитывал её одежду так, что потом часами смывала в душе. Не любила то, что чувствовала себя грязной.
Но она любила петь.
Любила момент, когда выходила на сцену, бралась за микрофон, и всё вокруг исчезало. Осталась только она, музыка и слова. Момент, когда она не была матерью, не была сестрой, не была выжившей — была просто…
Мирель.
И полученные деньги. Очень нужные деньги.
Автобус подошёл, старый, скрипучий, с половиной ламп не работающих. Мирель вошла, села у окна — её обычное место. За окном проплывали улицы — знакомые и незнакомые, безопасные и нет.
Она знала, в какой части города будет сегодня ночью.
И знала, что туда не хотела идти.
Но должна была.
— Господи, — прошептала она, глядя на своё отражение в окне автобуса. — Помоги мне пережить эту ночь. И помоги мне дать Ксении всё, что я не имела.
Всё, чего она была достойна.
Всё, что она могла дать.
Автобус тронулся. Рёбра вибрировали от плохой дороги. Впереди была ночь.
Впереди была работа.
А потом… потом будет утро, и она вернётся домой, к своей маленькой девочке, и будет жить ещё один день.
И так каждый день.
Пока не изменится что-то.