И конечно, весь 1995 г. в Питере крутилось огромное количество мелких беспредельных группировок, чей век, как правило, не долог, и которые не признают никаких законов. Чертить карту влияний преступных сообществ в Петербурге — занятие совершенно нереальное и наивное. Деятельность преступных сообществ настолько переплетена и взаимозависима, что иногда в одном и том же предприятии мирно сосуществуют ставленники даже откровенно враждебных группировок. Скажем, какой-то объект может считаться азербайджанским, но часть денег уходит «тамбовским» и чеченам, а в двух шагах «на долях» работают «казанские» с «пермскими», спокойно уживаясь с «ментами» и «комитетчиками».
Кстати, о последних. В 1995 г. в бурно развивающемся в Петербурге «институте крыш» отметилось кое-что новое. Эти самые крыши стали в массовом порядке предоставлять коммерсантам некоторые структуры милиции и бывшего КГБ. Тенденция эта стала настолько мощной, что питерские бандиты серьезно обеспокоились и стали всерьез говорить на своих «сходняках» о том, что самая крутая мафия — это «комитетчики», которые контролируют все и везде и обнаглели уже окончательно, не стесняясь предъявлять на «стрелках» ксивы. «Ментовские крыши» зачастую более надежны и более выгодны для бизнесменов — схема их возведения проста — фирма заключает договор с охранной структурой, учрежденной бывшими сотрудниками какой-либо спецслужбы. Естественно, что эту охранную структуру поддерживают сотрудники действующие. Такого рода «крыши» в Петербурге иногда называют «буферными».
Главным результатом 1995 г. стало окончательное формирование собственных новых криминальных традиций, которые весьма существенно влияют на экономику, политику (появилось даже новое «понятие» — «депутатская крыша», которое явило себя во всей красе в минувшей выборной кампании, когда среди кандидатов в депутаты в Госдуму было просто тесно от «тамбовских», да и не только от них). Традиции эти влияют даже на моду и социальную сферу.
Несмотря на то, что нарисованная картина получилась достаточно мрачной, не стоит бояться приезжать в Питер. Жизнь здесь не страшнее, чем в любом другом городе России, народ в основном тихий и богобоязненный, относящийся к преступным группировкам, как к еще одной разновидности многочисленных достопримечательностей Петербурга.
Январь 1996 г.
Часть седьмая.
Бандитские итоги конца девяностых
В настоящее время лидеры организованной преступности занимают в обществе вполне респектабельное положение. Они прилагают большие усилия к созданию своего добропорядочного облика, воздействуя на общественное мнение настоящими спецпропагандистскими кампаниями с целью создания иллюзии полезной деятельности организованной преступности для общества и государства.
На пороге третьего тысячелетия и в Питере, и в Москве, и во всей России в целом как-то затихли голоса «оптимистов», полагавших в начале (и даже в середине) девяностых годов, что расцветший пышным цветом в нашей стране бандитизм начнет увядать сам собой по мере развития рынка и цивилизованного капитализма. Одним из расхожих аргументов, которым оперировали эти «оптимисты», было сравнение ситуации в России в начале девяностых с периодом знаменитых гангстерских войн в США в «ревущих двадцатых» годах. Конечно, сравнение было, мягко говоря, не совсем корректным — серьезные аналитики не должны ориентироваться на внешнюю похожесть процессов, предпосылки которых базировались на абсолютно несравнимых экономических и политических ситуациях. Ведь в России начала девяностых в отличие от Америки двадцатых был не решен самый ключевой, самый глобальный вопрос — вопрос собственности. По большому счету, этот вопрос кардинально не решился в России и к 1998 году, и — не стоит себя обманывать — вряд ли у нас случится что-то эпохально-позитивное в этой сфере до конца второго тысячелетия.
Оголтелую приватизационную дележку пусть даже крупных предприятий и серьезных отраслей промышленности лишь очень «специальный» экономист-политолог может охарактеризовать как грамотное и цивилизованно-поступательное решение вопроса собственности в стране.
Так стоит ли удивляться тому обстоятельству, что российская организованная преступность в конце девяностых стала не просто сильнее, чем была в начале последнего десятилетия XX века, — она превратилась в постоянный фактор повседневной жизни, ее проявления уже перестали удивлять и шокировать. Термин «крыша» стал настолько неразрывно связан с термином «бизнес», что даже люди, весьма далекие от коммерции и криминала, без специальных пояснений легко понимают, о чем идет речь.
Правда, милицейские и эфэсбэшные генералы еще надувают щеки, рапортуя о своих успехах в борьбе с мафией, но получается это у них совсем уже вяло и неубедительно… Впрочем, валить все на генералов было бы, конечно, абсолютно несправедливо. Бездарей и коррупционеров в «крутых погонах» в России хватало во все времена, но ведь не генералы же разрабатывают концепцию борьбы (или так называемой борьбы) с организованной преступностью. Правоохранительные органы вообще, вся правоприменительная система в целом — лишь инструменты в руках государства. Государство же в любой стране всегда такое, каким ему позволяет быть общество. Поэтому старый афоризм «каждый народ заслуживает свое правительство» — он, может быть, и обидный для каких-то народов, но в целом весьма справедливый…
Бывший пресс-секретарь первого российского президента Бориса Ельцина Павел Ващанов рассказывал как-то в частной беседе, что в самом начале девяностых годов высшие руководители России предполагали, что планируемая ими приватизация будет номенклатурной, то есть что необходимый для России класс собственников будет сформирован из партийно-хозяйственных чиновников и что этот процесс пойдет «сверху» под четким государственным контролем. Однако идеологи приватизации недооценили масштабы накопленных в стране «черных», т.е. откровенно криминальных денег, — а их объемы, как оказалось, были вполне сопоставимы с финансовыми возможностями номенклатурной среды. Поэтому приватизационный процесс с самого начала пошел и «сверху», и «снизу»… Законы аэродинамики свидетельствуют, что, когда сталкиваются два идущих друг другу навстречу потока, обязательно возникают турбулентные завихрения. В процессе приватизационной дележки такими завихрениями стали гангстерские войны и отстрелы новых банкиров и бизнесменов. Кровавая волна стала понемногу стихать лишь к 1997 году, когда множество объектов было уже поделено, точнее заглочено, и понадобилась естественная передышка для их осваивания (переваривания). Кое-кто поспешил возрадоваться, появились даже мнения некоторых аналитиков — мол, цивилизуемся, цивилизуемся потихоньку… На самом же деле радоваться было абсолютно нечему — организованная преступность объективно стала многократно сильнее — укрепившись экономически и финансово, она, естественно, увеличила и свои политические, и чисто «силовые» возможности, причем настолько, что к 1998 году для многих стало очевидно, что оргпреступность зачастую уже не «воюет» с правоохранительными органами, а использует их в своей повседневной практике… Лишенная необходимой государственной идеологической поддержки правоохранительная система, конечно же, не смогла выработать (и тем более применить на практике) грамотную и сбалансированную стратегию борьбы с организованной преступностью как с явлением… Известно, что при отсутствии единой стратегии тактика всегда будет убогой — о каких уж тут «успехах» можно вообще вести речь?! Приватизационные ошибки первой половины девяностых стали очевидными к концу XX века, но разве кто-то понес ответственность за их допущение? А ведь эти ошибки принесли нашей стране больше бед, чем чернобыльская авария, — но если директора Чернобыльской АЭС посадили на 15 лет (хотя он явно не имел корыстного умысла, а лишь допустил преступную халатность), то «директора приватизации», по крайней мере главные директора, чувствуют себя прекрасно и поныне… Общеизвестно, что два самых известных и сакраментальных русских вопроса — «Кто виноват?» и «Что делать?» — чаще всего остаются без ответа…