Она опять сделала паузу. Джек видел, как девушка собирается с мыслями, чтобы рассказать им о человеке, который полностью изменил ее жизнь, — рассказать так, чтобы и они поняли.
— Он был как ребенок. Молодым людям особенно нравилось, что он проповедовал без всяких богословских тонкостей, без претензий. Он принимал людей такими, какими они были, не критиковал их, даже богатых, — вот бы и мне этому научиться. Он учил, что если тебе ничего не нужно, то у тебя есть все…
Каллен беспокойно зашевелился, провел рукой по лицу.
— Чтобы найти себя, надо избавиться от зависимости от вещей. Мне было девятнадцать лет, и это казалось таким простым, таким ясным…
— Прошу прощения, — перебил ее Каллен, — можно ли мне воспользоваться туалетной комнатой?
— Он двадцать семь лет провел в изоляции от мира, — извинился за него Джек.
Люси проводила Каллена в холл, показала дорогу. Когда она вернулась, Джек спросил:
— А как же Клара? Они больше не виделись?
— Она много раз приглашала его в монастырь Сан-Дамиано, но он не приходил — почти до самого конца.
— Не доверял себе?
— Он учил своих братьев: когда чувствуешь плотское желание, надо найти холодную речку и броситься в нее.
— А как же летом?
— Не знаю, — улыбнулась Люси. — Я всегда представляла себе, как эти ребята в коричневых рясах бегут друг за другом по снегу и ныряют в прорубь.
— Клара прошла весь путь до конца, она стала святой. А ты — ты решила не заходить так далеко?
— Знаешь, Джек, если сознательно стараться стать святым, то ничего не выйдет.
— Я пошутил, — ответил Джек.
— Да? — переспросила она, внимательно глядя на него.
Он не знал, что на это ответить, и, чтобы не молчать, спросил:
— Ты девять лет была монахиней?
— Одиннадцать.
Значит, сейчас ей тридцать.
— И ты приняла решение — ушла из монастыря.
— Да, вернулась в мир. А он успел довольно сильно измениться.
— Но ты ничуть не отстала. Ты отлично разбираешься в моде, куда лучше многих женщин.
— Это несложно, достаточно пролистать журналы. Это только оболочка. Я продолжаю меняться, я становлюсь другой, Джек.
— Ты имеешь в виду не только одежду?
— Скорее, я сбрасываю кожу, становлюсь другим человеком.
— Снова мистический опыт?
— Не знаю.
— И в кого же ты превращаешься?
— И этого не знаю.
Она все так же смотрела на него — как-то странно смотрела, не так, как прежде. Или все дело в атмосфере этой комнаты, в колдовстве дождя, тишины, угасающего предвечернего света, струящегося в большие окна террасы? Что-то ему почудилось.
— Ты каждый раз кажешься мне другой, — сказал он.
— И ты мне тоже.
— Почему ты оставила монастырь?
— Я выгорела дотла.
— Как это?
— Я продолжала дотрагиваться до людей, но уже ничего не чувствовала.
— Ты заботилась о тех, кто в тебе нуждался.
— Нуждающиеся есть повсюду.
— Я думал, ты ушла из-за Амелиты.
— Это был повод. Это побудило меня уехать. Так или иначе, мое время пришло. Когда-то я стала сестрой Святого Франциска, оставив свою прежнюю жизнь, теперь я уехала из Никарагуа и покончила со своей второй жизнью.
— Ты уверена?
Она кивнула.
— Главное, чтобы от меня была польза.
Опять она сказала что-то, к чему Джек не был готов.
— Мне нужно отдать себя, раствориться в чем-то.
— Это дельце — увести пять миллионов — потребует от тебя полной отдачи.
— А в чем моя роль? Я сижу тут и ничего не делаю.
— Ты — мозговой центр.
Она не сразу отреагировала на его слова.
— Для тебя это игра? — с тихим удивлением спросила она.
— На государственную службу это не похоже.
— Тебе это кажется забавой. И все же ты согласился. Почему?
— Ради денег.
— Нет, ты сразу согласился, прежде чем я сказала, что деньги достанутся тебе. Забыл? Ты сказал, мы окажем услугу человечеству. Ты это всерьез сказал?
— Не знаю.
— Ты вообще что-нибудь воспринимаешь всерьез?
— Еще как. Но к большинству вещей просто невозможно относиться серьезно.
Она заулыбалась. Отделенный от Люси только кофейным столиком, Джек видел, как широкая, невиданная еще им ухмылка расплывается по ее лицу.
— Нравишься ты мне, Джек! — воскликнула она. — Знаешь, почему?
И снова мурашки побежали у него по шее, ближе к затылку.