— Леон вовсе не деревня, — вставила Люси.
— Да и иезуиты не столь уж смиренны, — добавил Джек.
Но торжествовали они недолго. Бойлана не поймаешь.
— Все относительно, — сказал он. — Город, деревня, священник, революционеры — все зависит от того, как на это посмотреть. Теперь вот «контрас» сделались мятежниками. Каково! Эти палачи, кровавые убийцы невинных людей — мятежники! А люди, живущие в богатстве и довольстве, оплачивают их злодеяния.
На Бойлане был все тот же бесформенный пиджак в «елочку», тот же серый с красным галстук, должно быть, и рубашку он не сменил. Зачесанные назад волосы переливались в свете ресторанной люстры. Теперь он смотрел прямо на Джека.
— Джек, мы-то с сестрицей видели, как убивают невинных людей, а ты это видел? Ты видел? — Вновь откинувшись на спинку стула, Бойлан повернул голову к Люси. — Впервые это было двенадцать лет назад — через месяц будет ровно двенадцать. Я сидел в «Маллигане» за кружкой пива и услышал взрыв, этот ужасный грохот, означающий, что произошло нечто непоправимое… Я помню это по сей день, помню слишком отчетливо, что я увидел, когда вышел на улицу и завернул за угол на Тальбот-стрит. Эти крики и дым, висевший кровавым облаком.
Джек отвел глаза, стараясь не смотреть на сумрачное лицо Бойлана, но Бойлан упорно продолжал свой рассказ, и взгляд Джека вернулся к нему и остановился, прикованный к его глазам.
— И этот запах, навеки застрявший в моих ноздрях. Это не запах смерти, сколько бы ни твердили о нем, это запах человеческих внутренностей, вывалившихся наружу, валяющихся повсюду на мостовой. Какая-то женщина сидела, прислонившись к фонарному столбу, и смотрела прямо перед собой — то ли на меня, то ли в вечность, у нее не было обеих ног.
Джек резко поднялся.
— Что, не по нутру тебе это, Джек?
— Сейчас вернусь.
— Ты должен знать, каково это. Мы-то с сестрой знаем. Верно, сестра?
Джек прошел по ресторанному залу, кивая на ходу знакомым официантам, обходя столики — почти все были заняты, поскольку наступило время ланча, — и пробрался в дальний конец, к столику у самой стены.
Хелен уже закончила обед, посуду убрали, она сидела за чашкой кофе и читала какую-то книгу, низко опустив над ней рыжие волосы, свою завивку-перманент.
— Что читаешь?
Она подняла глаза — в зрачках отразилась, удваиваясь, люстра, — подняла носик, все тот же дивный, тонкий носик с изящно вырезанными ноздрями. Заложив одним пальцем книгу, она закрыла ее и посмотрела на обложку, потом снова подняла взгляд, но уже с другим, хитрым выражением, словно девочка, готовая поделиться своим секретом.
— «Любовь к себе и сексуальность».
— Хорошая книга?
— Неплохая. Смысл в чем: если ты не любишь самого себя, то и в постели удовольствия не получишь. Прежде чем полюбить другого, нужно полюбить самого себя.
— Если не любишь себя? Но как может человек не любить себя? Разве он — не самое главное для самого себя?
— Не знаю, Джек. Видимо, бывают люди, которые себя не любят.
— Думаешь, всякие засранцы понимают, кто они есть? Куда там, для себя-то они хороши. И потом, даже если человек не любит себя, разве в постели занимается самоанализом?
— Спасибо, что просветил, — съехидничала Хелен. — Какие планы в жизни?
— Я бросил работу в похоронном бюро. — Хелен явно ждала чего-то еще, и Джек добавил: — Что-нибудь подыщется.
Она все так же смотрела на него, неудовлетворенная его ответом. В открытом вырезе ее блузки виднелись веснушки, по которым Джек когда-то водил пальцем, от созвездия к созвездию, добираясь до двойного солнца, а оттуда — до средоточия ее вселенной. Какая-то связь сохраняется навсегда, если двое любили себя и, как им казалось, любили друг друга, если они помнят об этом — а они оба помнят, судя по выражению ее глаз.
— Что за красотку ты привел?
— Я не знал, что ты нас видела.
— Увидела, когда вошла.
— Она бывшая монахиня.
— Да? А сейчас она кто?
— Ищет себя.
— Как и все мы. Полжизни я ходила по собеседованиям, а чем занимаюсь в итоге? Печатаю рефераты для какого-то придурка, не пойму даже, чем он занимается. В конторах полно людей, все чем-то заняты, но если б они завтра же прекратили бы работать, никто бы и не заметил. Компании производят какие-то идиотские вещи, которые никому не нужны, но как же — они делают великое дело, служат человечеству. С тех пор как мы снова встретились, я все время думаю о тебе, Джек. Я и раньше думала. Скучала по тебе.
Как меняются ее карие глаза — то искрятся весельем, то подернутся печалью, то в них словно вся душа проступает. Одно выражение быстро сменяет другое, ее взгляд не отрывается от глаз Джека, чаруя его, стирая болезненные воспоминания.