— Есть что-нибудь такое в его послужном списке, о чем вы считаете нужным нам сообщить, капитан? — спросил Розен.
— Его послужной список безупречен. Он был в Йемене, когда на наше посольство напала толпа с «Калашниковыми», винтовками и другим оружием. Рисковал жизнью, спасая товарища с крыши, когда ее охватил огонь. Поговаривали о том, что он должен получить медаль, но его так и не представили.
— А как насчет его личной жизни?
— Я уже упомянул, что он был человеком замкнутым. На службе выкладывался на сто десять процентов, но в свободное время мы его почти не видели. Он выполнял чужие обязанности, если его коллега, например, уезжал из Бангкока или выходил в отставку, но никогда близко не сходился с людьми.
— Разве это характерно для морского пехотинца?
— Если бы речь шла о молодом человеке, имелся бы повод для беспокойства. Но Брэдли был зрелым мужчиной, и в армии он уже почти тридцать лет. Подобные мужчины дорожат своей независимостью. И никто не решился бы задать ему вопрос о том, что он делает в свободное время.
— Он был холостяком. Вы что-нибудь слышали о его любовных пристрастиях?
— Я слышал, что он сошелся с какой-то местной женщиной весьма экзотической внешности. Полагаю, никто здесь не подтвердит этого, поскольку он никогда не приводил ее сюда и ни с кем не знакомил. И на работе и на праздниках всегда появлялся один.
— Он интересовался нефритом? Вы что-нибудь знаете об этом?
— Нет, ничего. Однажды я наблюдал за ним в раздевалке после баскетбольного матча. У него было такое тело, что не смотреть было невозможно. Брэдли прибыл туда в форме, хотя в последнее время носил гражданскую одежду. Это было полное перевоплощение. Он никогда не носил напоказ украшений: ни серег, ни колец, ни цепочки с Буддой. Рубашку предпочитал из красного гавайского шелка — такая хорошо смотрится только на темной коже. Это, пожалуй, все, что я могу вам рассказать о сержанте. Любой военный изменяется, если переодевается в гражданское, но мне никогда раньше не приходилось видеть столь разительную перемену. Брэдли перестал походить на профессионального вояку. Даже походка стала другой, когда он надел рубашку.
— Спасибо, капитан, — поблагодарил его Розен, а Нейп тут же добавил:
— Уточним последнюю деталь. Вы сказали, что Брэдли направили сюда по его личной просьбе?
— Совершенно верно. Это есть в его деле. Я перечитал его, когда узнал, что случилось.
Когда капитан покинул кабинет, все повернулись ко мне.
— Спасибо, что разрешили мне присутствовать, — поблагодарил я. — Это было очень полезно.
— Вы хотели сказать — бесполезно, — поправила меня Джонс. — Разве капитан упомянул о чем-нибудь таком, чего бы мы уже не знали?
— Что этот Брэдли был патологически скрытен и вел двойную жизнь, — заметил Нейп.
— Не такое уж необычное явление среди ветеранов, — усмехнулся Розен. — Человек стремится воспользоваться той малой толикой личной свободы, которую позволяет служба.
— И в то же время помешан на дисциплине, — добавил Нейп.
— Все добившиеся успеха мужчины помешаны на дисциплине, — откликнулась Джонс.
— Вы хотели сказать — все добившиеся успеха люди? — Нейп так ожег ее взглядом, что она даже поежилась.
— Ну да, что-то в этом роде.
Розен властно вздернул подбородок и повернулся ко мне:
— Так вам удалось переговорить со своим полковником, детектив?
— Я обратился с письменной просьбой позволить мне допросить Сильвестра Уоррена во время его следующего приезда в Таиланд, который состоится сегодня.
— И что?
— Думаю, что получу ответ только после того, как он уедет.
Розен развел руками:
— Что я вам говорил — человек со связями.
Мои швы прекрасно заживали, но я позволил Джонс проводить меня под руку до самых ворот посольства (полагаю, что нуждался в подобной поддержке). Дежурил мой старый приятель-морпех. Он махнул мне рукой, и я прошел через турникет.