Ее вопрос застал меня врасплох. И в немалой степени из-за того, что Кимберли вновь положила мне ладонь на бедро. На этот раз ее жест не оставлял места для сомнений, а разговоры о хищниках были чем-то вроде игры с жертвой. Моя плохо сшитая рубашка, ужасные брюки и отвратительные ботинки в форме наковальни подчеркивали мое низшее положение. Чтобы дать ей понять, что я не желаю быть съеденным, мне следовало убрать ее ладонь с бедра, но вместо этого я подыскивал ответ на ее вопрос. А когда заговорил, то думал о Кэт.
— Есть люди, которые отдают свое сердце только однажды. И если их любовь рушится, они находят себе дело, которое отражает их боль.
Джонс изогнула брови.
— Это то, чем занимаюсь я? Охочусь за мужчинами, потому что меня предал мой возлюбленный?
Я ожидал циничной отповеди, но она пробормотала:
— Что ж, чертовски верно, — и убрала руку.
Кимберли не буддистка, поэтому я не стал ей объяснять про бесконечную цикличность, где каждая последующая жизнь является ответом на дисгармонию в предыдущей, порождая новое зло, и так далее. Мы бильярдные шары вечности.
В начале двенадцатого мы вновь поднялись по эскалатору, и я удивился ощущению холода в животе — предчувствию приближения опасной кармы.
*В галерее изящных искусств она обметала метелкой из перьев пыль со статуи стоящего Будды из Аюттхаи. Когда мы вошли, звякнул колокольчик, она повернулась и вежливо улыбнулась. На ней была простая хлопчатобумажная белая блузка от Версаче с открытым воротом, подчеркивающим ее восхитительную беззащитность, и черная юбка ниже колен — тоже, наверное, от Версаче. Жемчужины в ее ожерелье крупнее, чем у Кимберли. Но сильнее всего меня кольнул аромат ее духов. Названия я не вспомнил, однако не сомневался, что они фирмы «Ван Клиф и Арпель» и прибыли сюда из их фирменного магазина на Вандомской площади. Именно там мсье Трюфо соблазнял мою мать ароматами. Я притворился, что чихнул, чтобы глубже втянуть в себя воздух. «Обоняние — самое животное из всех чувств, — поучал Трюфо, — и, подобно животному, человек становится добычей восхитительного и непреодолимого зова запахов, если сумеет постичь вселенную ароматов».
Первое, что она сказала, было «Доброе утро», и я с растущей радостью отметил, что ее голос, по-женски мягкий, с негритянскими обертонами, точно соответствует ее красоте.
Отец Фатимы — черный американец, мой — белый. В этом вся разница между нами. Я понимал, что сейчас она чувствовала то же самое, а Джонс тем временем профессионально маскировала удивление нашей встречей в галерее Уоррена. Я не слышал слов агента ФБР о том, что ей нужно подобрать несколько предметов для ее галереи ювелирных изделий в Манхэттене, но и эта завораживающе яркая любовница Брэдли их тоже не слышала. Голос Кимберли доносился до меня словно издалека. Я различил только вежливый ответ Фатимы:
— Как мило, что вы вспомнили о нас.
Я был поражен ее уязвимостью, ощущением потери, которая по своим катастрофическим масштабам была сравнима с моей. И тем, что сначала настолько поражало, взрывая ум, а потом представало с ослепительной ясностью. Как я раньше не догадался?
Такая глубокая общность чувств могла возникнуть лишь утех, кто был в близких отношениях в прошлой жизни. И я вспомнил замечание Кимберли о наших сериалах, где герои умирают, а затем, после следующего рождения, продолжают прерванные диалоги. Джонс осеклась на полуфразе, а я без всяких усилий двигался по полированному полу к Фатиме. Мне показалось, что я скользил между Буддами, когда нес ахинею по-тайски, рассуждая о кхмерском искусстве, хотя ровным счетом ничего о нем не знал. Впрочем, и Фатима тоже. Она со смехом объяснила, что вообще-то не работает в магазине, просто оказывает боссу услугу, подменяя коллегу. Тут бы мне произнести фамилию Сильвестра Уоррена, но я промолчал. Не хотелось заводить разговор на профессиональные темы.
Джонс пыталась не отставать, следовала за нами по салону, и я с радостью отметил, что она ничего не понимает в происходящем. Мы с Фатимой продолжали нескончаемый разговор — прерванный диалог из сотни прошлых жизней. Она мой близнец. Слова, которые мы произносили, не имели отношения к настоящему моменту, они были всего лишь средством выражения нашего волнения оттого, что мы наконец встретились. Как долго мы не виделись? Сто лет? Тысячу? Фатима повела меня в дальний угол салона у двери. Она как будто собиралась мне что-то сказать и выбирала момент, когда Джонс не будет поблизости. В приоткрытую дверь я на долю секунды увидел человека, в следующий миг он отпрянул и захлопнул створку. Один из кхмеров, сопровождавших Элайджу, — тот, что был с ножом. Я поднял глаза на Фатиму. Она успокаивающе тряхнула головой. Я кивнул, словно что-то понял, хотя чувствовал, что совершенно сбит с толку.