- Эй! Ты смотри у меня, - предупреждает Кора. – Еще раз услышу что-нибудь подобное и промою тебе рот с мылом.
Джей-Джей хохочет, зажимая ладони подмышками. Раскачивается на стуле.
- Ой. Видела бы ты лицо мамаши Марии Диас, когда та обнаружила, что папа покупает тампоны вместе с коробками хлопьев. Вот умора! Она думала, это он для меня – тебя-то нет, - а это для его подружки, - Джей-Джей округляет глаза. – Упс! Проговорилась. Ее зовут Тамар. Ей лет двадцать. У нее шорты такие узкие, что впиваются в задницу.
- Нет у него никакой подружки, - говорит Олби Коре.
- Ладно. Может, и правда нет, - Джей-Джей складывает руки за голову. – Но тебе-то какое дело? Папа к тебе никогда не вернется. Ты думаешь, он тебя любил? Да ему тебя всегда было жалко.
- Эй, - Олби пихает ее голой ступней, так, что Джей-Джей едва удерживает равновесие. – Заткнись.
- А что такого? Она только в тачках своих копалась с утра до вечера! Что же ты для папы сделала, а? Ты небось уже и забыла, как он тебе деньги давал! Трахаешься с каким-нибудь своим дружком и жалуешься ему, какой папа был плохой!
Кора хватает дочь за футболку. Ножки стула встают ровно. От железистого запашка оттаявшего в лотке мяса для барбекю у Коры сводит желудок.
- Давай, ударь меня! – Джей-Джей выставляет вперед челюсть. Волосы спадают на правое плечо – соскочившая вязаная бретелька майки, белые полоски от купальника, - оголяют пожелтевшие следы от пальцев на шее. Кора ухватывает дочь за подбородок.
- Черт возьми. – Говорит она и наклоняет ее голову. - Это Мария? Кто-то из этих поганых девиц, да? Скажи мне.
- Нет. – Джей-Джей высвобождается. Закрывает шею руками.
- Вот скотина.
- Это не Мария, ясно?
- Послушай меня. Ты ничем не хуже других, поняла?
- Не надо этого. У меня голова болит, - Джей-Джей отворачивается. – Мне жалость твоя не нужна.
Кора всегда все делала на глазок; на семилетие дочери напекла горы ватрушек с кусочками пастилы и засахаренными вишнями. Раздобыла список учеников и полночи подписывала им приглашения, всем до единого, а потом раздала их в школе. Она намеревалась приготовить гуакамоле и подкупить детей при помощи лимонада и игрушечных пистолетов, и позволила бы им беситься сколько угодно. Ну ненавидят ее детей все в классе – и что с того? Все ведь меняется. В конце концов, Кора распевала «Don’t Be Cruel» и расправляла розовые бумажные чашечки на кексах – плотных, подмерзших в холодильнике. Она не умела сдаваться. Поэтому когда в конце дня ее дочь молча сидела за столом – под глазами темные круги, которые появлялись, когда она старалась не расплакаться; перетянутая колпачной резинкой кожа под подбородком – и смотрела на размокший от сиропа кокосовый торт, Кора взяла да и позвала всех их соседей. Они принесли мексиканские гитары, сэндвичи с кружевными оборками подгоревшего сыра и сотни старых песен.
Это было всего-то за год до того, как родители Джей-Джей снова поругались из-за денег, и мама сказала отцу, что забирает их с братом и уходит. В тот день на папе была голубая рубашка в «огурцах» - Джей-Джей ненавидела эту его рубашку и то, каким жалким он выглядел. Таким жалким, что Джей-Джей сказала маме, что никуда она с ней не поедет. Но, на самом деле, они оба были жалкими: когда мать уходила, она была уверена, что отец ее остановит.
========== цикл: праздник в канун Рождества. Поедем на Рождество в Монтану? (Малия, Скотт) ==========
Комментарий к цикл: праздник в канун Рождества. Поедем на Рождество в Монтану? (Малия, Скотт)
Настроение: подгонять хэдканоны Скалии под рождественские песни:)
- Поедем на Рождество в Монтану? – спрашивает Малия, устроив подбородок у Скотта на груди.
- Прямо-таки в Монтану? – удивляется Скотт. - С малышом?
- А что малыш? – почему-то обижается Малия. – У малыша персональная молочная сиська. Считай, никаких бутылочек в дорогу не надо.
- Ну а Марли? С нами поедет?
- Оставим ему кормушку. Знаешь, ту, что еще, ну, сама наполняется. Корма накупим.
- Нашему Марли?
Малия смотрит на собаку: подбородок упирается в матрас с заправленными под него блеклыми желтыми простынями, нитка слюны свисает – ну точно! – прямо на детское одеяльце Митча.
- Да черт бы побрал твою псину, Скотт! Только вчера ведь постирала! – Малия скручивает одеяло и отпихивает ногой мокрый собачий нос от детской кроватки, в которой спит их ребенок.
- Иди ко мне, - Скотт просовывает руку под ее пижаму с оленьим носом на груди, целует в лоб, неожиданная нежность.
- Я хочу в Монтану, - упрямо говорит Малия, проталкивая свою ногу между ног мужа. – Не хочу в Рождество есть дома индейку с нашими семьями, просто потому что теперь у нас тоже ребенок. Мы не женатые зануды!
Когда-то в Монтане жили ее бабка с дедом, родственники отца, и на их ферме всегда пахло хвоей и рождественским печеньем. Порой они казались Малии ближе родителей – так сильно она их любила; дедушкин кукурузный хлеб, коллекцию маленьких голубых тарелок с ивами – бабушка подавала их под тыквенный пирог; трястись в багажнике пикапа с только что срубленной елкой и мальчишкой по имени Бадди. Бабки с дедом, да и фермы, давно уже нет, но есть дымящиеся трубы и деревенская ярмарка с местным конкурсом на лучший имбирный пряник.
Малия целует Скотта в губы – пусть знает, что она победила. Накрывает их одеялом с головами, ныряет руками в его штаны. В Монтану они выезжают после завтрака, когда воздух морозный и пахнет школьными ланчами, а солнце бледное, как вареная кукуруза. Малия в нетерпении ерзает по застеленному пледами сиденью – под ногами шуршат ависовские карты в прозрачных пятнах жира от куриных наггетсов, сзади малыш лопочет под рождественскую песню по радио и Марли ему подвывает.
За Монтаной угадываются клеверные поля, овсяное печенье и лучшие каникулы в рабочих комбинезонах старших братьев и шерстяных свитерах только из-под бабушкиных вязальных спиц.
**
Оба их младших сына были зачаты в Монтане в канун Рождества под шелест теплых одеял и обещания возвращаться сюда каждый год, чтобы растапливать масло на свежеиспеченных маффинах и делать снежных ангелов на снегу. За пару лет до этого Скотт готовил вафли на завтрак – хлопковая рубаха с новогодней вышивкой, взбитые сливки, капающие с его пальцев, - пока Малия разбирала коробку с елочными игрушками, показывала Митчу полумесяцы, обсыпанные снегом, как сахарной пудрой; оленей и эльфов.
Через четыре года Скотт сажает Митча на шею, чтобы сын повесил звезду на верхушку елки. Малия, поудобнее примостив Майлза на плече, замешивает тесто для имбирного печенья, а рядом с ней в своем высоком стульчике сидит Гиллс, до ушей перемазанный шоколадным пудингом, и размахивает ложкой. Еще через четыре года в Бозменском «Уолмарте» Малия толкает тележку, до краев наполненную банками с растворимым какао, посыпками для кексов и пенопластовыми лотками ребрышек к рождественскому ужину. Придерживает поясницу. Она так позвоночник разгружает, ну, из-за ребенка.
Мальчишки уже впереди, толпятся у тележек с наборами «Киндеров», обсуждают, что Санта положит им под елку. Скотт нагоняет Малию сзади, бросает в тележку пакет мандаринов, обнимает ее за живот. Легко катит тележку одной рукой. Малия на ходу поправляет на нем вязаную шапку, натягивает ее ему на глаза, целует в щеку – губы в дешевой гигиенической помаде царапаются о щетину.
- Стайлз сказал, они едут на «крайслере», - говорит Скотт, поглаживая ее бок поверх вязаного свитера. Он в таком же – зеленом, с белым медведем. Мягкий, пахнущий бенгальскими огнями.
- Если он опять забуксует на Ист-ривер, ты не поедешь его тянуть. Я говорила ему взять внедорожник.