Правило пятое: Даже если тебя унижают – ты уже победил. Потому что жив.
Но где-то в глубине души, в том месте, где еще теплились воспоминания о прошлой жизни, что-то злобно сжалось.
Когда-нибудь…
Ветер донес до меня очередной крик.
– Сутра! Где ты шляешься?! – резкий голос матери вырвал меня из размышлений. Она стояла в воротах нашего квартала, бледная как мел. "Беги домой! Сейчас же!"
За ее спиной мелькнули тени в знакомых хаори – не одиннадцатого, не третьего… Двенадцатого отряда. Исследователи. Те самые, кого вызывают, когда дело пахнет запрещенными экспериментами.
Третье правило треснуло в моей голове, как тонкий лед.
Никогда не показывай, что знаешь больше, чем должен.
Я резко опустил взгляд, сделал лицо пустым, как у всех испуганных детей, и бросился к матери. Она схватила меня за руку так крепко, что кости хрустнули, и почти потащила за собой.
– Ты совсем обезумел?! – прошипела она, когда мы свернули в узкий переулок. – Утром, когда по улицам ходят… эти… ты осмелился…
Ее голос дрожал не только от злости. От страха.
Я не ответил. Просто кивнул, изображая покорность, но в голове четко стоял образ – три черных кольца на запястье мертвой девушки. Такие же, как у торговца рисом вчера. И у того пьяного шинигами из Одинадцатого отряда, что остановил меня.
Вопрос читателям: «Стоило ли Сутре нарушить правила?»
Глава 3. "Три кольца и браслет Касуми"
Три сплетённых кольца не давали мне покоя. Я видел их повсюду – в прожилках на деревянном полу, в переплетении ветвей за окном, даже в том, как мать сложила пальцы, поправляя свой передник. Этот знак преследовал меня, словно насмешка.
"Ешь, а не играй с едой", – резко одёрнула меня мать во время ужина, заметив, как я выкладываю зёрна риса в тот самый узор. Я открыл было рот, чтобы спросить, знает ли она значение этого символа, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался сквозняк, пахнущий старой бумагой и сушёными травами.
Глава дома Касуми вошёл без стука, без предупреждения, как может только хозяин врываться в покои слуги. Касуми Тосэй. Вассал Великого дома Кучики. Старик. Высокий, но какой-то иссохший, будто его кожа была натянута на невидимый каркас слишком большого скелета. Его хаори – дорогое, из тончайшего шёлка – висело на нём, как на вешалке, подчёркивая худобу. Но глаза… Глаза были с поволокой, ядовито-жёлтыми, как у старой ящерицы, что греется на камнях нашего сада. Глаза скользнули по мне, и я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
– Этот щенок не обучен даже элементарным манерам – проскрипел он, и мать тут же втолкнула меня в поклон.
Я едва успел заметить браслет на его запястье – массивные золотые четки, с теми самыми тремя кольцами, выгравированными так глубоко, что тени в углублениях казались чёрными.
Если даже этот старый ящер пресмыкается перед Кучики…, – мелькнуло у меня в голове, и я тут же почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Мысль была опасной, но от этого ещё более сладкой.
Разговор вёлся вокруг меня, но будто сквозь меня. Старшие слуги перешёптывались в углу, их глаза бегали от меня к главе дома и обратно. Отец стоял, опустив взгляд, его пальцы нервно перебирали пояс кимоно. Мать замерла в почтительном полупоклоне, но я видел, как дрожат её веки.
– Артефакт покажет, есть ли в нём потенциал – произнёс один из старших слуг, и в его голосе звучало что-то среднее между надеждой и страхом.
Меня поставили в центр комнаты на специально расстеленный кусок белого шёлка – видимо, чтобы мои босые ноги не осквернили татами. Один из младших слуг принёс ларец – чёрный, покрытый потускневшей лаковой росписью, изображающей сцены какой-то древней битвы. Когда он открыл его, я увидел браслет – не золотой, как у главы дома, а тёмный, будто выкованный из железа, пролежавшего сто лет в болоте. Три кольца на нём не были простым украшением – они выглядели как часть узора, как будто сам металл когда-то был живым, и эти кольца остались шрамами от давно забытой раны.
– Надень, – приказали мне.
Я почувствовал холод металла на коже.
Сначала ничего не произошло. Потом браслет сжался.
Боль была резкой, но короткой – будто кто-то вогнал мне под кожу три иглы. Браслет затрепетал, и по его поверхности пробежали тонкие синие линии, словно жилы. Они пульсировали в такт чему-то – не моему сердцу, чему-то другому. Комната вокруг словно замерла – даже дыхание присутствующих стало тише.