Его жёлтые глаза, мутные, как у старой ящерицы, скользнули по залу, на мгновение остановившись на мне.
– Не то что некоторые, – он едва заметно кивнул в мою сторону, и несколько слуг тут же фыркнули.
Я сделал вид, что не слышу, сосредоточившись на подметании уже чистого пола. – Довольно странное заявление, – подумал я про себя, – как будто есть выбор? Все вассалы Кучики, ставшие шинигами – так или иначе прислуживали Шестому.
Но тем не менее странности и слухи вокруг Мирая витали, как вороны над полем боя – зловещие, неотвязные, но всегда остающиеся вне досягаемости.
Слух первый: "Экзамен без поединка"
Когда Мирай Касуми впервые переступил порог Академии шинигами, даже ветераны шестого отряда, обычно равнодушные к новобранцам, невольно повернули головы.
– Семилетний ребёнок с реацу офицера? – пробормотал тогда один из инструкторов, сжимая в руках измерительный свиток. – Либо гений… либо нечто иное.
Настоящие странности начались позже.
По правилам, каждый абитуриент должен был выдержать спарринг с действующим студентом. Мираю выпал бой против третьекурсника – коренастый детина с десятками загубленных душ за плечами. Бывший бандит из сороковых районов Руконгая. Определённо – кандидат в Одиннадцатый.
Но поединок так и не состоялся.
– Он просто посмотрел на того парня, – шептались потом слуги, перебирая рис в кладовых. – И тот… отступил. Без единого удара.
Я слышал эту историю в десятке вариаций. В одних противник падал в обморок. В других – начинал рыдать. В третьих – просто разворачивался и уходил, будто забыв, зачем пришёл.
Но факт оставался фактом: Мирай стал единственным за последние двадцать лет, кого приняли без демонстрации боевых навыков.
Слух второй: "Ночные уроки"
Дворник академии (двоюродный брат нашей кухарки) клялся, что видел, как Мирай выходил из здания глубокой ночью.
– Не через двери, – его шёпот становился всё тише. – Через стену. Будто тень. А за ним…
Тут рассказчик всегда замолкал, озираясь. – За ним шло нечто в форме студента. Но ноги у того не сгибались.
Слух третий: "Дело ростовщика"
Это произошло за год до поступления Мирая.
К поместью Касуми явился некий Гинтаро – бандитский староста с полусотней головорезов. Требовал выплаты "долга" времён ещё прадеда Тосэя.
– Наши господа не стали беспокоить дом Кучики, – рассказывал старый садовник, поливая камфорное дерево. – Просто… следующим утром Гинтаро и все его люди исчезли.
Особо впечатлительные слуги добавляли детали:
– Говорят, нашли только его трубку. Заполненную… пеплом.
– А Мирай в тот день вернулся с прогулки с белоснежными рукавами. Хотя шёл дождь.
Я начал вести записи. Естесственно в виде размышлений в голове. Не хватало еще попасться кому то с подозрениями на "Светлое Будущее" Касуми:
Каждый визит Мирая в поместье совпадал с исчезновениями в Руконгае.
После "дела ростовщика" Тосэй получил неожиданную аудиенцию у главы Кучики.
И еще. Мне конечно могло это только показаться. Но всё же… Когда Мирай поднимал руку, под рукавом на мгновение проступали… не те очертания. Слишком много суставов. Слишком длинные пальцы. Но стоило присмотреться – и все возвращалось к норме.
Однажды я рискнул спросить об этом Дзюна. Тот долго молчал, точа свой костыль.
– Есть три вида гениев, щенок, – наконец сказал он. – Те, кто рождаются такими. Те, кто становятся. И… те, кого создают.
Он бросил взгляд в сторону академии.
– Ваш Мирай? Я бы не стал пить с ним сакэ. Даже если б он предложил.
Вопрос читателям: «Что Дзюн подразумевал под "созданными" гениями?»
Глава 9: "Искусство падать"
Я стоял перед покосившейся лачугой Дзюна, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В голове звучал тот самый голос из каморки – тихий, безликий, будто шелест сухих листьев по камню:
– Твои старания трогательны, но бесполезны. Ты слабее всех вокруг. Слабее конкурентов на место под солнцем. Слабее даже самых жалких врагов, которые уже давно смирились со своей участью. Ты не победишь силой. Но можешь обойти хитростью. А потому… Обмани. Наеби. Выживи. Потому что в этом мире прав только тот, кто остался жив.
Я так и не разглядел незнакомца. Он растворился, как мираж, оставив после себя лишь ощущение ледяного ветра на спине. Но его слова врезались в память глубже, чем любые наставления Дзюна.