— Но не тебя.
— Не меня, — согласилась она. — Старая мозговая коробка стала хрупковата для такой гимнастики. И все же, — она дотянулась до его руки и похлопала по ней, — и все же я рада, что ты здесь.
— Я рад, что ты рада. — Он взял ее руку.
— Черт возьми, — продолжала она, — чем ты был так очарован в недобитом нацисте, что заставило тебя опоздать на любовное свидание с самой восхитительной женщиной Нью-Йорка?
— Если я скажу, ты не поверишь.
— Попробуй.
— Когда-нибудь я скажу. — Он сжал ее руку. — Почему ты назвала его нацистом?
— Nein? [А разве нет? (нем.)] — спросила она, переходя на так называемый акцент sauerkraut [Кислая капуста (нем.)]. — Он не пыл никакта членом пахтии, ja? Никто ис нас, натсистоф, не пыл натсистом. Унт мы не снаем, што происходило, jawohl? [Да (нем.)]
Он ухмыльнулся:
— Вы, ирландцы, действительно ненавидите блюстителей чистоты расы, не правда ли?
— Рассказывают одну историю о молодом ирландском священнике, получившем свой первый приход в Бруклине, — сказала она. — Язык у него был подвешен неплохо. Просто прирожденный оратор. Но настроен ужасно антибритански. Каждое воскресенье он кончал проповедь критикой дурных, презренных англичан. Чтобы послушать его проповеди, люди шли из других приходов. Наконец на него обратило внимание одно влиятельное лицо. Это был, если хочешь знать, кардинал Спеллман. И вот, говорят, Спеллман вызвал его к себе и сказал: «Мой мальчик, мы наметили тебя для более высоких дел. Но ты никогда ничего не достигнешь, пока не выбросишь из головы всю эту антибританскую чепуху. Дружище, да ведь уже сорок лет прошло после тех волнений. Если ты сможешь проповедовать целый месяц, не упоминая англичан, я приглашу тебя помогать служить обедню у св. Пэта. Начиная с этого дня четыре воскресенья подряд ты не будешь поносить англичан». Ну, конечно же, у молодого священника разгорелись глаза. Он поклялся священной клятвой, что забудет англичан. И он сдержал клятву. Это было нелегко. Соблазны во время проповеди то и дело лягали со всех сторон. Но он вовремя прикусывал язык, и три воскресенья подряд преобладало сладкоречие. А на четвертое, кажется за неделю до страстной пятницы, святой отец читал проповедь о Тайной вечере. «Там они сидели все, — говорил он своим прихожанам. — Сын божий и его апостолы. Это была торжественная трапеза, такой она была для всех, а для Иисуса особенно. Он знал, что один из них предаст его. И вот тут Иуда Искариот улыбается нашему Господу, да отсохнет его лживый язык, и, передавая какие-то сладости Сыну божию, говорит ему на чистейшем лондонском кокни: „Кушайте, мистер, сдобную пышечку с патокой!“»
Смех Палмера так напугал проходящего мимо официанта, что тот остановился и повернулся к ним в ожидании заказа. Палмер не сразу заметил его.
— Мне то же самое, — сказал он, указывая на пустой стакан Вирджинии, — и еще один для дамы.
— Так что не говори о ненависти, — заключила Вирджиния, когда официант отошел.
Палмер некоторое время молчал, покачивая головой, потом сказал:
— Недавно я выслушал проповедь Виктора Калхэйна на тему, очень близкую к этой.
— Вик — великий ненавистник, — заметила Вирджиния, продолжая говорить с ирландским акцентом. — Вслед за ирландцами самые ярые ненавистники — итальянцы, а в жилах Вика текут обе эти крови.
— Между прочим, он предостерегал меня в отношении Мака Бернса.
— Ох, в наши дни во всех нас есть немножко ливанского, включая и выходцев из Ирландии.
— Сколько тебе пришлось выпить до того, как я появился?
— Лица ливанского происхождения, — продолжала она, — в Департаменте Ненависти равны лицам, именуемым кельтами.
— Сознайся, ты перепила.
— Напилась, накачалась, надрызгалась, — вздохнула она. — Вовсе нет. Я возилась с одним стаканом все эти долгие часы в ожидании тебя. Видишь? — Она пододвинула к нему пустой стакан. — Видишь, какими маленькими стали кубики льда. Просто горошинки.
— Сегодня вечером с тобой творится что-то неладное.
— Просто последствия длительного безжалостного изучения себя со стороны.
— Боже, — мрачно сказал Палмер. — Я больше никогда не буду опаздывать на свидания.
— Нет, изучение началось задолго до того, как ты должен был прийти. Честно говоря, оно началось еще на работе, когда я оставила тебя с твоим бухенвальдским дружком. Я села за свой стол и почувствовала ревность. Ты слышишь? Я ревновала тебя к этому грустному маленькому нахалу, завладевшему твоим временем. Никто из нас до этого не упоминал о возможности встретиться сегодня вечером. Понимаешь? Но я оптимистично надеялась, потому что, когда ты занят вечером какими-нибудь официальными или семейными делами, ты говоришь мне об этом днем, а сегодня ты не сказал ничего. И я надеялась, что вечером мы, может быть, м-м… увидимся. Но появление твоего капустного дружка сделало все в наивысшей степени спорным.
— Я даже не буду притворяться, что понимаю твои рассуждения.
— Не надо. Я бы сразу увидела, что ты врешь.
— Но тем не менее продолжай. Меня захватывает работа неразумного мышления.
— Спасибо. — Она взглянула на официанта, принесшего напитки.-Prosit! [Твое здоровье! (нем.)] -резко сказала она, чокаясь с Палмером.-Следусчий рас мы попетим.