— И все же, несмотря ни на что, большинство голосов в Олбани [Олбани — столица штата Нью-Йорк, где работает законодательное собрание штата и находится резиденция губернатора.] у республиканской партии, — задумчиво сказал Палмер. — Едва ли деятель демократической партии, пусть даже с таким весом, как у Калхэйна, станет причиной бессонной ночи для кого-нибудь из наших расчетливых друзей.
Глаза Бернса заметались по сторонам, и у Палмера мелькнула странная мысль, что брошенная им фраза чувствительно задела Бернса, который сейчас быстро оглядывался, будто ждал новых ударов.
— Душечка, — сказал Бернс. — Ну скажите мне, пожалуйста, кто и где сказал, что республиканская партия единым фронтом выступает за владельцев сберегательных банков? Может быть, я проспал, может быть, Моисей спустился с горы и начертал одиннадцатую заповедь? — Он тихонько захихикал себе под нос с каким-то булькающим отзвуком, и Палмер понял, что Бернс основательно пьян.
— Это общеизвестно, — ответил Палмер. — А у вас другие соображения?
Бернс выразительно пожал плечами и тут же похлопал Палмера по руке. — У меня нет никаких особых соображений, — сказал он, придав неожиданно своему голосу нарочитую многозначительность. — Если я чтонибудь хочу сообщить другу, то выкладываю все прямо и откровенно.
— Ну что ж, выкладывайте, — усмехнулся Палмер, подхватывая ньюйоркский жаргон Бернса.
— Вся эта собачья грызня в Олбани, — начал объяснять Бернс, — вовсе не связана с борьбой партий. Ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, что сверху еще не дали указаний.
— Какой цинизм, — сказал Бернс, скривив губы. — Нет, деточка, ошибаешься. Это попросту означает, что когда банкиры начинают между собой потасовку, то представители законодательной власти чуют запах денег.
— Боюсь, что я начинаю понимать, о чем идет речь, — сказал Палмер.
Бернс в подтверждение кивнул головой:
— Приняв решение не рассматривать это как часть программы той или другой партии, бойкие ребята из законодательного собрания в Олбани смогут выдоить из ситуации все до последнего цента. Да, они обставили все это так, чтобы уйти с битком набитыми карманами, уж они-то получат свою долю пирога.
— Иными словами, — сказал Палмер, понимая, что ему не следовало бы развивать далее эти кулинарные сравнения, но не в силах сдержать себя, — они будут чавкать, забравшись всеми четырьмя копытами в кормушку. Бернс безмолвно уставился на Палмера, почувствовав скрывающийся в его словах сарказм, но не улавливая его сути. — Слушай, — сказал он доверительно, мягко произнося каждый слог, — после того как эта волынка здесь окончится, у меня дома соберется кое-кто из подходящих ребят. Загляни ко мне. Тебе не помешает небольшое внутривенное вливание.
— В котором часу?
— Часиков в одиннадцать, — сказал Бернс. — Это не рано для тебя?
— Рано? — переспросил Палмер. — Я не знаю, как дотяну до одиннадцати.
Золотистые брови Бернса поползли было вверх, но тут же опустились. Он понимающе подмигнул: — Ну, а что-нибудь часочков в десять, а?
Из зала раздались бурные аплодисменты.
Глава девятнадцатая
Проторчав примерно с полчаса у стойки бара, Палмер вернулся в зал как раз в ту минуту, когда Большой Вик Калхэйн заканчивал свою пространную речь.
— …И ныне, как и в минувшие века, которые нескончаемой процессией уходят навсегда в небытие, — вещал он громким, чуть гнусавым голосом типичного ньюйоркца, — мы чтим память и воздаем должное всем, кому столь многим, столь многим обязаны, — продолжал Калхэйн в своей напористой манере, будто отсекал каждую фразу. — Мы смотрим в будущее без страха, нас не пугают его масштабы, мы будем смелыми в наступлении и не отступим ни на шаг. Мы не будем осуждать других, ибо не хотим быть судимы сами, не нам указывать на ошибки тех, кто уводит в сторону наше поколение, кто чернит нашу национальную честь и сводит на нет нашу славу. Пусть сама история осудит мелких, близоруких, низких людей с ограниченным кругозором, продающих наше отечество за чечевичную похлебку. Но пусть в анналах истории будет запечатлено навечно, что среди нас, среди присутствующих здесь, вместе со мной в этом зале есть честные и добросовестные люди, с мужеством и настойчивостью решавшие грандиозные задачи, люди… Палмер незаметно проскользнул в затемненный зал и стал высматривать стол номер шесть. Он не мог набраться мужества снова подняться в президиум и занять свое место.
— …место под солнцем! — громыхал Калхэйн. — Право каждого свободно…
Место под солнцем нашлось и для меня, решил Палмер, разыскав наконец стол номер шесть. Он боком пробрался к нему и с облегчением опустился в пустое кресло рядом с Вирджинией Клэри.
Она не заметила его появления. Ее взгляд был обращен в сторону Калхэйна. Палмер видел только ее профиль. До сих пор он никогда еще не был в такой непосредственной близости от нее — в каких-нибудь двадцатитридцати сантиметрах. Очертания ее высоких скул смягчались округлостью щек и пухлыми губами. Ее тонкий и, пожалуй, чуть длинноватый нос с притупленным кончиком был слегка вздернут. Палмер только теперь обнаружил, что, если смотреть на Вирджинию в профиль, она настоящая красавица. А когда она оборачивается к нему лицом, ее можно назвать только хорошенькой. Вирджиния сидела выпрямившись, ее высокая грудь была полуприкрыта низким вырезом белого облегающего платья с очень узкими бретелями. С того места, где он сидел — несколько позади нее и чуть повыше, — он мог видеть округлые очертания ее бюста с теплой треугольной тенью посередине, прямо над вырезом.