Он не оборачивался.
Нельзя оборачиваться.
Он рванулся к окну. Единственный выход.
Руки дрожали, когда он распахивал створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Пятый этаж. Высоко. Но лучше разбиться, чем остаться здесь.
- А если я упаду?
Его собственные губы шевельнулись её словами.
Ледяная волна прокатилась по спине, когда мозг наконец сложил кусочки воедино.
- Чего ты хочешь? - голос сорвался, раздваиваясь странным эхом, будто его повторили десятки ртов где-то в пустоте квартиры. Спина вжалась в стену, но она вдруг стала мягкой и теплой, как живая плоть. Ладонь скользнула по ножке старого торшера, ища опоры - металл пульсировал, будто это была чья-то артерия.
Тишина.
Не просто отсутствие звука, а гулкая пустота, будто весь воздух выкачали из комнаты.
Шаги. Не шорох босых ног. Хлюпающие звуки, будто кто-то идет по луже. По тёплой луже.
- Поиграть.
Голосок не просто звучал отовсюду - он вибрировал в костях, будто его источником были его собственные зубы. Из щели под дверью ванной показались пальцы, но не пять. Семь. Девять. Слишком много, переплетающихся, как корни. Показались и пропали.
Он сглотнул, и в горле что-то шевельнулось в ответ.
- Хорошо, выходи. Поиграем.
Пол под ногами задышал, поднимаясь и опускаясь, как грудь спящего гиганта. Обои слезали со стен, открывая под собой кожу - бледную, с синими прожилками.
А потом появилась она. Она ползла по потолку.
Не так, как ползают живые. Ее движения напоминали прерывистую перемотку старой кинопленки - рывками, с неестественными паузами между кадрами. Ее голова вывернута под невозможным углом, подбородок упирался в позвоночник, а лицо оставалось обращенным к нему. Глаза - совершенно круглые, без ресниц, без век, будто кто-то вставил в глазницы стеклянные шарики и залил их густой черной жидкостью. Шея хрустела при каждом движении, издавая звуки ломающегося мокрого дерева. Кожа натягивалась, трескалась, но крови не было. Только что-то белесое, похожее на размоченную бумагу. Рот раскрывался шире, чем возможно, обнажая два ряда зубов - верхние детские, молочные, а нижние старые, желтые, изъеденные кариесом.
- Дяденька, а зачем мне такие большие глаза?
Ее зрачки, широкие и черные, как две лужицы ночи, неотрывно смотрят на него. Они дрожат, будто отражая что-то далекое, недоступное человеческому взгляду.
- Чтобы лучше видеть тебя, — шепчет она, и ее голос звучит слишком звонко, словно раздается не из горла, а из самой глубины комнаты.
- А зачем мне такие уши?
Они неестественно вытянуты, будто прислушиваются не только к его ответу, но и к чему-то еще - к скрипу половиц под полом, к шороху паутины в углу, к тихому стуку, повторяющемуся в такт его сердцу.
- Чтобы слышать тебя, - отвечает она сама, и ее губы растягиваются в улыбке. Слишком широкой. Слишком много зубов.
Тень скользит по стене. Девочка сползает вниз, ее пальцы цепляются за обои, оставляя за собой влажные полосы. Она уже движется плавно, слишком плавно, как будто костей в ее теле вовсе нет.
Вот она у его ног. Поднимается. Карабкается на колени и теперь она - просто девочка. Милая. Прекрасная. С пухлыми щечками и аккуратными косичками.
Только в уголках ее рта - капельки чего-то темного.
И если приглядеться - ее глаза все еще слишком большие.
Девочка сидела у него на коленях, теплая, почти настоящая. Ее пальчики впивались в его рукав, легкие, как птичьи коготки.
- В какую игру ты хочешь поиграть? - его голос был бесцветен.
- Ты помнишь Веронику? - ее палец, холодный и склизкий, тычется в его губы.
-Ты засунул ей в рот шланг от стиральной машины и включал воду, пока ее живот не лопнул, как воздушный шарик. Помнишь, как кишки плавали в луже?
Из темноты выплывает запах - хлорки и ржавой воды.
- А Настю? Ты же любил Настю.
Ее рука впивается ему в живот.
- Ты привязывал ее к батарее и отрывал ногти пассатижами. Один за другим. А потом их, вырванные с мясом, аккуратно раскладывал на газете в форме цветка, потому что это красиво. Пока она не начала грызть собственные запястья, чтобы истечь кровью поскорее.
Во рту у него появляется вкус меди.
- Катю ты закопал живьем. Помнишь полоски ее кожи, снятые бритвой, спиралью выкладывал на блюде?
Пол под ногами вдруг становится мягким, как свежая могила.
- Но самую долгую игру ты устроил с Мариной.
Ее лицо трескается, как фарфоровая кукла, и из трещин выползают личинки.
- Ты держал ее в подвале три месяца. Отрезал по кусочку. Сначала пальцы. Потом губы. Потом веки, чтобы она не могла закрыть глаза, когда ты...
Ее шея вытягивается и рот оказывается вплотную к его уху.
- Теперь моя очередь играть.