Ей было интересно, но мы росли, и наши случайные встречи становились все реже и короче. Кроме той, последней, о которой я всегда запрещал себе вспоминать, хапая богатые заказы, здороваясь за ручку с менеджерами корпораций и звездами телеприсутствия, услаждая выжимкой, сиропчиком из фантастики обитателей «термитников»… Кроме той, последней встречи.
Эта встреча действительно была случайной. Мне стукнуло семнадцать, и я уже раздобыл денег на свои первые «комбайн» с имплантом – не спрашивайте, как. Я готовился к своему первому «гастрольному туру» - в шестнадцатый Бантустан, на побережье, где еще сохранились старинные, похожие на замки дома. Не знаю уж, зачем понесло меня в тот вечер на крышу заводского корпуса – то ли с родным Бантустаном прощался, то ли с бурным и неспокойным отрочеством…
Когда навстречу мне поднялась с парапета гибкая, хищная фигура, я испугался даже. Вообще, в первый момент я ее не узнал в боевом, черном с зеленью гриме клана – разве что движения прежние остались.
- Я ждала тебя, и ты пришел, - голос у нее тоже изменился – стал низким, грудным, с легкой, еле заметной хрипотцой.
- Я пришел, - подтвердил я. Не знаю, что я хотел тогда – то ли похвастать своим имплантом, то ли что еще, но слова не понадобились – нас буквально бросило друг к другу. Одежда как-то сама собой оказалась на разогретом за день бетоне, и плечи у нее были жесткие и угловатые, как у мальчишки-подростка, а губы – жадные, требовательные, неумелые, и пахло от нее горячим ветром и зверем – запах, способный завести даже мертвого…
Я до сих пор не знаю – то ли это я взял ее в тот вечер, то ли она меня? На что это больше походило – на любовь или на схватку? Мы наслаждались друг другом – прямо там, на крыше, на разбросанной в беспорядке одежде – яростно и торопливо, зная уже, что этот раз – первый и последний, и пот наш, едкий и терпкий, смешивался, разъедая кожу, будоража еще сильнее, порождая горячечные фантазии…
…А потом мы в полном изнеможении лежали рядом, не касаясь друг друга, глядя в темнеющее небо, где уже проступили далекие, еле видимые звезды.
- Ну вот и все, - сказала она тогда.
- Но, может быть…
- Нет, Книгочей. Не может. Я ухожу с Кланом, ты… Ты тоже уходишь в свою жизнь.
- Что ж, значит, все, - сказал я тогда, чувствуя странную смесь тоски и облегчения.
Одевались молча и быстро. Я попытался обнять ее напоследок, но она удивительно ловко (по-Крысиному!) вывернулась, остановилась на мгновение в полушаге, глядя мне в глаза:
- Прощай, Книгочей.
- Прощай, Крыса.
Эта встреча была действительно последней.
С тех пор – год от году все реже и реже – внезапно проснувшись среди ночи, я лежал, глядя в темноту, вспоминая ее звериный запах, вспоминая нашу ярость и гадая, что я утратил – да и утратил ли? Может, в тот вечер я наоборот что-то приобрел – что-то такое, что хранишь только для себя?
Интересно, жива ли она? Насколько я знаю, в санитарной зоне, подолгу не заживаются…
Не получается у меня честно. Получается сплошной сумбур. И получается он потому, что я – не я, а просто играю себя, как заученную роль, работаю, как вирт-персонажа. Ты знаешь, пожалуй, я был собой именно тогда, когда ты решил стать мной, моей куклой, моим двойником. Когда я стал твоей ролью. Совпадение?
Ну что ж, брат по игре, вирту, роли, думаю, условия игры тебе ясны? Твой ход. Не оглядывайся на то, пойму я тебя или нет. Просто сыграй мне – себя. Пусть не правдиво, но хотя бы правдоподобно. Сейчас ты актер, а я зритель. Одинокий слепой зритель в огромном пустом зале…
Комиссар Колин, Бантустан-4 – Бразилиа-Нова
- Втравил ты меня, Шестиглазый, ох, втравил!
Крошечный антиграв-суборбитальник, нанятый, опять же, через верного человечка (не на своем же аппарате на такие встречи летать!), завис в стратосфере далеко в стороне от основных трасс, и комиссар, выпустив штурвал, развернулся вместе с креслом, жестко глядя на друга-приятеля.