- Не расходуйте время на дурацкие вопросы. Браннер, вам известно, кто я?
- Да. А вы, я вижу, осведомлены о моей скромной персоне? Что ж, не будем терять времени. Итак?
- Против вас играет Департамент, один из пятерки верхних – имя пока придержу – и кто-то еще, очень сильный. Полагаю, Контроль Снов. Ирония, а? – по этой унылой лошадиной физиономии и не скажешь, что деятель способен хоть в чем-то усмотреть иронию. Однако, Дракула мой, чуть подумав, кивнул:
- Ирония. Но все это я уже знаю.
- Вы не знаете одного. По ваши души уже идет команда Департамента. Такая, с которой даже вам не совладать. Современные. А вы, Браннер, реликт. Как и я. И я предлагаю вам союз.
- И зачем вам это?
- На обсуждение мотивов нет времени. Еще будет случай. Возможно. Сейчас надо уходить.
- Куда? – теперь мой Дракула снова собран и к бою готов. – Предлагаю мою базу.
- Туда они явятся в первую очередь.
А эта самая Анна-провидица, немая Кассандра-наркоманка, все так же сидит и за руку меня держит. Пальцы твердые, прохладные – и смотрит на меня с какой-то непонятной надеждой.
И дошло до меня – как-то рывком, хотите – можете это предчувствием назвать, – что если я сейчас им свою судьбу решать позволю, то все, ребята, амба, кончился Хельги, бантустанский пацан и вирт-актер. А то, что вместо него останется, мне весьма не понравится, хотя и будет носить то же имя. Так что руку я аккуратненько высвободил, сел на койке – мама дорогая, и пол тоже белый ослепительно! – и произнес как мог внятно:
- Бантустан.
Вроде, и голосок-то у меня сейчас тот еще – слабый, хриплый, сиплый, и язык через пень-колоду ворочается… Но нет, услышали. Замолкли все разом, уставились на меня, словно это стол вдруг заговорил. Наверно, я так на своего вирт-двойника смотрел, когда он вдруг не от моего, а от своего, двойникового имени вдруг вещать начал.
- А знаете, в этом что-то есть, - это этот самый брат Николас – кто он там, священник, монах?..
- Да ничего в этом нет, - брюзгливо уронил Гремлин. – Актерская блажь… Вычислят моментально, пустят за вами хвост – и заровняют тот Бантустан, где вы окажетесь, в бетонную площадку.
- Верно, пустят, - это мой Дракула вдруг в невеселой улыбке оскалился. – Да только не за вами. Уж ложный-то след я сумею обеспечить.
- Нет надобности, - сухо уронил дылда-Маркус. – Мой челнок в секторе Дельта.
- Брат Николас, вам я доверяю больше, чем кому-либо из остальных. Сберегите мне Анну… и господина Хельги.
Тот кивнул только – молча, серьезно… Нет, друзья мои, как-то уж очень быстро они столковались! Такое ощущение, что я с этой своей дурной самостоятельностью только на руку им сыграл. Ну и шанкр с ним! В конце-то концов, Бантустан – моя территория, и хотя за полтора десятка лет там многое могло поменяться… но многое, как ни крути, осталось прежним. Мы там не стремимся к переменам.
Да к тому же, на руку я там сыграл или еще куда – затевать новый виток дискуссии в стиле Доктора Мо определенно не стоит. Потому как, чует мое сердце, времени у нас далеко не навалом, и больше его не становится, сколько ни треплись…
Вы уже в курсе, что язык у меня дурной? Стоит сболтнуть гадость, как тут же она сбывается… Как выясняется, не только язык: не успел это я про цейтнот подумать, как оба видуна – и страховидный Маркус, и клоун этот злобный, его видун – синхронно к дверям крутанулись, и рожи у обоих такие… В общем, глядя на них, как-то сразу понял: все, поздно. Для всего поздно.
И не услышал я ничего пока, только зубы чуть заметно, противно так заныли – из разрядника кто-то пальнул, из мощного, далеко покуда.
- Попробую остановить, - это брат Николас шагнул к двери. Унылый Маркус ручищу-шлагбаум протянул:
- Ваши… умения понадобятся в другом месте, - а морда у самого ничуть не изменилась: ни тебе тревоги, ни злости, одна отрешенная вселенская скорбь.
- Что вы там затеяли? – подозрительно осведомился живчик-Гремлин – игольник он так и не опустил. А видун этот длинный все с той же задумчиво-скорбной рожей в карман полез, выудил оттуда коробочку какую-то, на вид совсем не опасную, что-то там с ней сделал – видел я его боковым зрением, все больше на Анну смотрел…
…а потом была боль. Ослепительно-белая, белее этой самой палаты, белее свежевыпавшего снега, до слепоты, до безумия, до полного растворения в этой белизне. До того предела, где она уже перестает ощущаться болью и становится средой обитания, чужим и странным виртом, в котором ты – лишь цепочка двоичного кода, рекой с мощным течением. И нет сил сопротивляться, и воли тоже нет, ничего нет, и можно только отдаться на волю потока и позволить ему нести тебя… нести… нести…