Хельги, Бантустан-18, санитарная зона
Кружение и мельтешение.
Лица, лица, лица, личины, маски, образы-оборотни, нагромождение текстур и каркасов без цели и смысла… Кто я в этой круговерти? Почему – я? Зачем я?
Анаконда двоичного кода обвивает хрупкий голубой мирок, мирок-личину, мирок-вирт, ищет, ищет, ищет… Ищет – меня? Или что-то еще, во мне?
Кто ты, друг?
В кислом ветре Бантустана грузная фигура без лица ведет легионы черных космодесантников – щетинятся стволы игольников и древних автоматов, комариные жала разрядников, свиные рыла газометов – на штурм призрачной крепости, составленной из бесчисленных нулей и единиц…
Мне жаль тебя, брат.
Некто – никто? – в развевающемся черном плаще, с неприметным азиатским лицом, с темными амбразурами глаз медленно – медленно – медленно движется глухой улицей, и слепые бельма окон не замечают его. Вижу его… руку?.. Вместо руки щупальце, маслянисто блестящее и гладкое, гибкое, как плеть, неторопливо свивается в кольца и развивается, выписывает в воздухе тайные знаки, настороженное, хищное…
Я боюсь тебя, враг.
ЧТОТЫМНЕВКАТИЛСРАНЫЙВИДУН……..ЧТОТЫМНЕВКАТИЛСРА……ЧТОТЫМНЕ…
Я – Хельги. У меня когда-то было другое имя, но теперь оно не имеет значения, потому что я – тот, кем я стал. И бесполезно за это кого-то винить или благодарить. В голове угнездилась боль. Я знаю, что вместо нее должно быть что-то важное, что-то, ставшее частью меня, мной – но теперь его там нет, и почему-то это делает меня меньше. Я знаю, что нахожусь в отрубе, и знаю почему. Это сволочь-видун вколол мне своего колдовского зелья, и теперь я вижу мир так, как видят его видуны – но при этом ухитряюсь совместить это иррациональное, бредовое виденье со смутными, неуловимыми, но яркими прозрениями Анны. Понимаю тебя, девочка. Видеть мир ТАК – не захочешь, а на иглу подсядешь…
Не хочу. Прячусь в память…
Монгол.
Уж не знаю, кто его так окрестил – но только не было в нем ничего монгольского, если не считать абсолютной непроницаемости. Что ему понадобилось в том Бантустане под блеклым, под цвет его глаз, северным небом, чем привлек его юный придурок с африканской дешевкой, вживленной в мозги, с паршивеньким глюкавым «комбайном» через плечо, полусвихнувшийся от алкоголя, квазиморфинов и синтемеска – не знаю. Он об этом не говорил – даже если спросить его напрямую. Может, при случае ты сам его спросишь. Может, с тобой он окажется откровеннее, чем со мной, своим учеником. Кто знает? Уж точно не я.
Слов он особо не тратил. Просто взял меня, пьяного, злого, не видящего впереди ни малейшего просвета – взял за шкирку, как дрисливого кутенка и попросту п_о_к_а_з_а_л мне, каким может быть вирт. И позволил самому внести некоторые коррективы. А на следующий день я уже оказался в наркологической клинике, и не в Бантустане – в Бантустанах таких клиник просто нет… Так я от него и не дознался, сколько ему стоило мое там пребывание, сколько – установка нормального импланта, какими правдами и неправдами он уже через пару месяцев добыл мне серв-гражданство класса D . При этом личности, менее склонной к благотворительности, мне встречать не доводилось.
Чтобы он гордился мной, как делом рук своих – тоже незаметно. Он не столько учил, сколько позволял учиться у себя. Сумеешь – твое счастье, нет – вали обратно в свой вонючий Бантустан, а там работай бытовуху про тихое счастье для нищих и грезы о дворцах и пляжах для мелких гангстеров… В общем, какой-то гордости за меня он не выказывал. Это я до сих пор горжусь, что в моей жизни был и есть Монгол. Хотя я так и не разгадал его. И вряд ли когда разгадаю.
А больше-то гордиться, пожалуй, и нечем. Был первый самостоятельный вирт, первый контракт, чувство, что ты всего достиг и стал мастером, творческой (тьфу!) личностью, и был застарелый голод Бантустана, стремление хапнуть побыстрей и побольше – неважно, чего и как… Короче, был тогда Хельги (уже Хельги!) обычным и типичным самовлюбленным идиотиком, вообразившим себя звездой. Умница Сандра (знаешь ли, неведомый и невидимый коллега, мы как-то реже всего слушаем именно умных людей) предсказывала, что я за это поплачусь. И свойственное нам, вирт-актерам, предвиденье тут вовсе ни при чем, предсказать такое мог любой неглупый человек…