Мда, давно я не шаталась по улицам ночью. Они оказались совсем не такими тихими и пустынными, как мне бы хотелось. С диким, чудовищным ревом проносились мотоциклы (я вздрагивала и шепотом желала им всем смерти, но потом, устыдившись, заменяла смертную казнь на перелом ноги). То тут, то там играла музыка, около клубов и баров толпились пьяные люди, слышались громкие голоса, смех. Громка московская пятничная ночь.
Наконец, я свернула в арку и зашла в наш уютный, зеленый, всегда такой тихий дворик. Но и там покоя мне не было. Адская машина в клубах черной пыли с ревом и грохотом дробила асфальт. Я в ужасе уставилась на эту сюрреалистичную картину. Три часа утра! Потом заметила мрачную соседку в ночной рубашке и болотных сапогах.
– Полицию жду, – угрюмо сообщила она. – Совсем офонарели со своими раскопками. Полгода живем на стройке, так еще и по ночам долбить начали. Уеду отсюда, невозможно так дальше жить. К тетке уеду, в Батуми, на море буду загорать, а эти тут пусть как хотят.
– Этот асфальт совсем недавно положили, он свежий совсем, – ошарашенно пробормотала я.
– Это у них система такая! Положили - сняли, положили - сняли. Бордюр нам сколько раз меняли? Третий бордюр за год! Теперь и по ночам колобродят! Выжать нас хотят из центра, земля здесь золотая, многоэтажку влепят и будут деньги загребать. Да только хрен я отсюда уеду, лягу под экскаватор, и пусть как хотят.
– А Батуми?
– Да что я там не видела! Дыра дырой.
– Господи, я же только утром кроссовки помыла, – вздохнула я, и по пыльному песку с щебенкой побрела домой.
Дома без особой надежды позвонила Арчи – тишина. Написала несколько гневных сообщений. Удалила. Написала помягче. Заварила ромашковый чай. Удалила сообщения "помягче", оставила только "Позвони". Спать не хотелось. Это было странно, ведь обычно я безнадежный жаворонок. В последний год вообще начала просыпаться как бабка старая – в шесть утра. Хотя на работу не нужно было. И вообще никуда – не нужно.
Вообще-то мне «всего» сорок лет. Как там в известном фильме? «В сорок лет жизнь только начинается»? Моя жизнь закончилась в тридцать четыре. Как это так вышло? И с чего все началось?
Началось, вероятно, с того, что я родилась. И назвали меня Глафира. Глафира, представляете?! Дурацкая шутка отца. Думаю, он хотел мальчика и разозлился, что сразу не вышло. А мама не стала спорить. Она вообще была очень спокойной и, можно сказать, «мудрой» женщиной. А можно сказать – замкнутой и равнодушной.
Я не помню, чтобы они с отцом хоть раз поругались. Но и проявлений любви между ними я тоже не припомню. Каждый жил своей жизнью в отдельном помещении. Отец в спальне перед теликом – мама на кухне с книгой. Отец на балконе с сигаретой – мама в спальне с книгой. Отец на кухне с газетой – мама в детской читает нам с Сашкой книгу. Так мы и росли: в полной, благополучной, но не пересекающейся семье. Саша и Глаша.
В один момент отец собрал вещи и съехал. Молча, ничего нам не объясняя. А мама продолжила жить как жила, будто и не заметила его отсутствия.
Я была единственной Глафирой в саду, школе, институте и вообще в мире. Не то, чтобы меня это сильно ранило, надо мной даже никто особенно не смеялся. Я всю жизнь старалась быть максимально незаметной, и мне это удавалось. Училась хорошо, но не слишком. На кружки не ходила, на сцене в актовом зале не выступала, стенгазету не рисовала и от всех людей хотела лишь одного – чтобы меня оставили в покое.
От всех, кроме одного. Мишка Тихонов. Он не был самым красивым в классе, самым умным или еще какой-нибудь самым. Но он стал самым близким и важным человеком для меня. Мы жили рядом, ездили в школу на одном автобусе. Сначала случайно, а потом стали специально встречаться и вместе ездить в школу и домой. Потом отказались от автобуса, который довозил нас всего за три остановки, и стали ходить пешком. Полчаса туда и полчаса обратно. Наш час. Потом сели за одну парту. Потом... Я уже не представляла своей жизни без него.
Никому до нас не было никакого дела. Другие школьные романы (настоящие или воображаемые) бурно обсуждались, страсти кипели, «Санта-Барбара» приковывала к экранам дома, а в школе творилась своя «Санта-Барбара», не менее страстная и запутанная.
А мы... просто дружили. И все принимали как должное: Глаша дружит с Мишей, Миша везде ходит с Глашей, Миша сидит с Глашей в классе, стоит рядом на перемене, ест в столовой, танцует на дискотеках. Так было и будет. А в моей душе разгорались страсти почище Шекспировских. Ведь тщедушный вихрастый Мишка, всегда ниже меня на полголовы (а я и сама была невысокой), в девятом классе вдруг вымахал и стал таким видным, таким классным парнем.