- Скорее второе, - кофе холодный, коньяк чувствуется очень хорошо, несмотря на то, что его там немного.
- Хочешь погулять по Елисейским полям? – зубы Зарецкого смыкаются на мочке моего уха, заставляя вздрогнуть. Не от боли, от неожиданности.
- Ненавижу Париж, - бурчу в ответ, ставя кружку на место. – Переоцененный город, по сути та же Москва, только вместо таджиков арабы и китайцы.
- Зануда.
- Реалист, - отбиваю подачу. На какое-то время в комнате тишина, только сопит громко Вискарь все там же внизу. Я все еще набираюсь храбрости, пытаюсь наскрести по углам трезвого ума пьяного безрассудства. Получается с переменным успехом.
- Спрашивай, Лис. Я отвечу, - во второй раз за этот вечер едва усмехается Аарон, устраивая свой подбородок на моей макушке.
И снова тишина. Шелкопряд ждет, больше ничего не говорит и этим делает все еще сложнее. Я правда до конца не понимаю, хочу ли знать. Зачем?
Не думаю, что это что-то изменит. Не понимаю, почему его ответ на мой пока незаданный вопрос должен что-то поменять. Это как наркомания, алкоголизм, курение, гурманство или музыка: понимаешь, что вредно, что напрасно и бесперспективно, что разрушает тебя, но не можешь отказаться. Просто не можешь.
Зарецкий, похоже, действует на меня примерно так же.
Мне плевать, даже если он скажет, что пинал котят и убивал старушек. Хотя…
Что должен сделать серафим, Длань Господня, чтобы его низвергли в ад? Чтобы стать хранителем восьмого круга, а потом подняться на землю?
Вряд ли это были котята и старушки. Вряд ли это вообще было что-то настолько простое и тупое. В Зарецком нет жестокости. Слепой ненависти и безжалостности, рожденной сутью. Нет в нем бессмысленной жажды насилия и страданий. Но у него есть… упрямство и гордыня.
Так что же… Хочу ли я знать?
- Почему ты пал? – все-таки спрашиваю, так и не сумев определиться.
- Потому что свет во мне был уничтожен моими же гордыней и злостью, Лис, - глухим эхо, чужим голосом, грудным рычанием. – Потому что решил, что могу и имею право карать.
Его ответ мало что проясняет, на самом деле, но пока мне достаточно и этого. Аарон слишком спокоен, чтобы я могла считать, что это действительно так, не может сказать прямо, подбирает слова, скорее всего неосознанно формулирует ответ так, как формулирует. Но…
Возможно, мне всего лишь кажется. Возможно, я оправдываю собственный страх. Зарецкий чувствует его. Тут без вариантов. Именно поэтому держит так крепко.
Аарону нужно время. И я готова его дать.
- Сейчас ты считаешь по-другому? Думаешь, что не имеешь права?
Шелкопряд смеется, тихо смеется, будто боится потревожить темноту за окном и тут, вокруг нас.
- Нет, Эли. Серафим может и должен карать. Я… я тем более могу. Вопрос только в том, кого.
- Я не понимаю, - качаю головой.
- Я Длань Господня, Эли. Я был рожден, создан, чтобы сражаться, чтобы наказывать, знаменовать своим появлением конец.
- Чего?
- Скверны. Я выжигал горящими углями грехи и пороки, нес свет. Ну… или думал, что нес свет. Метался, горел… Так просто гореть идеей, Эли, невероятно просто, даже если не понимаешь, когда больше незачем гореть и незачем существовать. Мне было все равно, кого и как «обращать к свету», все равно, что я разрушил и уничтожил ради этого. Грех – это так просто. Соврал – грешен, украл – грешен, убил – грешен. Я уничтожил стольких, что в какой-то момент перестал различать их лица. Уничтожал ведьм, колдунов, еретиков.
- Иных…
- Да, иных. Изгонял из одержимых бесов, иногда они умирали… На самом деле мне кажется, что они умирали чаще, чем я помню, - его голос скрипит, как ржавые петли, он сжимает меня все крепче и крепче. - А потом у меня отняли свет. И я…
- Остался во тьме, - я разворачиваюсь в его руках, чтобы видеть лицо.
- Почти. Я стал тьмой, Лис. Увяз и утонул в том, против чего так долго боролся. И Он низверг меня. В еще большую тьму и боль. Я все еще помню, как воняют паленые перья, я все еще помню, как скручивает стальными канатами сломанные крылья. Я падал слепым и полным ярости, восстал прозревшим и, надеюсь, победившим собственные грехи. Хотя бы частично.
- Как Лазарь…
- Нет, Лис. Лазарь восстал, чтобы служить Ему. А я восстал, чтобы отречься. Ну и…
Зарецкий молчит слишком долго, борется с собой.
- Что «и»?
- И потому что сдохнуть никак не мог, - тихо и колюче-терпко.
- Ты... Когда пал, ты обратился против Него?
- Против всего, - Аарон не избегает моего взгляда и тем не мене, не смотрит. Сейчас Зарецкий так далеко от меня, как только может быть. Смотрит на собственные шрамы, рассматривает грехи и ошибки, ворошит, как угли, воспоминания. И, несмотря на короткие фразы, на понятные, но, в общем-то, размытые объяснения, от его воспоминаний несет пеплом и кровью. Запах так силен, что мне кажется, я чувствую его во рту.