Убью. Убью гребаных сук.
Эли не двигается долго. Достаточно долго, чтобы я смог представить, насколько глубоко забралась Дашка, насколько глубоко сейчас сама Громова. Ее рычание то тише, то громче, иногда мне кажется, что сквозь него я слышу смех Лис. Он звучит странно, почти безумно, или в нескольких шагах от безумия. Глаза и Элисте и Дашкины все так же распахнуты, все тот же туман вокруг тела собирательницы. Дрожит и мерцает.
В какой-то момент за адом и запахом смерти – тяжелым, плотным - я перестаю различать саму Эли, собирательница будто тает, будто ускользает от меня все дальше и дальше, по капле, по крупице. Ее руки и тело теперь едва различимы за мышцами зверя. Пес становится почти полностью материальным, рычание таким громким и алчным, что я невольно вспоминаю гончих Охоты, какими они были, какими я видел их в аду, на самом дне.
Дикие, обезумевшие от крови, непрекращающегося голода, злости и безумия твари, бешеные адские псы. Самое успешное и самое провальное исчадие.
Их пасти всегда раскрыты, на огромных клыках – запекшаяся и свежая кровь, воняет гнилью и разложением, хвосты стегают по тощим бокам, лапы оставляют после себя выжженные следы, мертвую земную плоть, приговоренную вечно корчится в муках. Нет тварей яростнее и непримиримее в аду, чем остатки былой многотысячной своры.
Из какой сотни пес Эли?
Возможно, что из первой… Самаэль всегда отличался извращенным чувством прекрасного.
Я рассматриваю чудовище рядом с собой, думаю о Дашке, и моя собственная злость растет с каждой секундой.
Крови северного ковена хочется так сильно, что я ощущаю металлический привкус на языке, чувствую, как стягивает мышцы спины, как наливаются и проявляются крылья.
Не ту, не ту новую верховную выбрал северный ковен для игр. Не ту девочку они приговорили к смерти, не за той отправили своих мертвых.
Ждать и ничего не делать невыносимо, наблюдать за ними двумя нестерпимо. Я не привык ждать, еще больше не привык полностью отдавать кому-то контроль над происходящим. Но… Вариантов нет, в Лимб мне не попасть, для таких, как я, вход туда закрыт. Самаэль – исключение. Он не демон по сути своей, он… просто высший, не до конца определившийся со своей принадлежностью.
Проходит еще несколько минут, может часов, и дыхание Эли становится таким же тихим и едва заметным, как и у мелкой. Немного расслабляется спина, Громова снова водит головой из стороны в сторону, принюхиваясь, прислушиваясь, рот приоткрыт, возле левого уголка поблескивает капля прозрачной слюны, сизый туман скапливается у груди огромным сгустком, на тонкой шее выступают налитые кровью и адреналином вены, пульсируют.
Она застывает в нелепой позе на короткое мгновение, пригнувшись к полу, сжимая до крови бледную Дашкину коленку, розовый язык скользит по губам, оставляя влажный след, глаза темнеют еще сильнее, становятся почти черными, их затягивает и обволакивает ад, запах смерти еще удушливее.
А еще через мгновение Элисте отрывисто дергает головой, запрокидывает ее назад так сильно, что становится виден кадык, передергивает плечами и щерится клыкастая маска на ее лице, щерится так, словно получила сладкий приз.
- Иди-ко-мне, - тянет с рычанием на распев. – Тебе-еще-рано-туда. В-пустоту, - совершенно чужой голос, без знакомых ленивых ноток, низкий и грубый, холодный, как бездна. – Иди-девочка.
И снова клацает зубами, с шумом втягивает в себя воздух, крепче стискивает ногу Лебедевой.
И снова тишина, тишина, которая бьет меня хуже криков, рвет и крошит что-то внутри. Я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не броситься туда, к ним, заставляю себя сидеть на месте, все еще кипя от ярости, сжимаю кулаки до побелевших костяшек.
Терпение – не мой конек. Ни хрена подобного.
Еще через несколько секунд Громова начинает двигаться, опять рычит, почти воет и скалится. Снова острые лопатки натягивают ткань футболки, снова растягивается рот в бескровной, безумной улыбке, как и у Дашки закатываются глаза.
Призрачный пес поворачивает ко мне свою уродливую башку, высовывает раздвоенный туманный язык, смотрит.
Голова Эли остается неподвижной.
Я вижу, как двигаются мышцы шеи и плеч твари, мышцы огромной челюсти.
Тварь смотрит на меня ровно миг, короткий, стремительный.
И отворачивается, втягивается, собирается в тот клубок у груди Лис, и растворяется внутри нее с очередным громким рычанием.
- Аа-ар-он, - хрипит Элисте.
И я кладу руку на тонкое плечо, отпускаю наконец-то мечущийся внутри ад. Скорее вижу, чем чувствую, как Элисте с усилием открывает для меня проход, как разрывает когтями пса, сидящего внутри нее, материю. Ползет по моим ногам и шее сухой, колючий ветер, застилает взгляд грязный, потрепанный туман.