Сообщение от Клима искушает, манит и зовет, но… До того, как я навещу северный ковен, мне надо закончить еще одно дело.
Неплохо бы, конечно, еще заглянуть к смотрителям и посмотреть на тела, но… Проблемы надо решать в порядке очередности. А с учетом произошедшего на первом месте Дашка и ее безопасность, не только от северного ковена, но и от любых других ведьм. Поэтому я оставляю коту – сладко дрыхнущему на моей подушке – пожрать, а сам мерцаю в «Безнадегу».
К моему удивлению в баре – битком. Вэл зашивается, носятся между столиками девчонки, за дряхлым, как моя совесть, пианино - Мэри. Снова пьяна вусмерть, снова просто сидит и пялится на клавиши, не в силах к ним прикоснуться.
Еще полчаса и начнет реветь, еще через час Вэл под громкие протесты отправит красотку домой, чтобы через неделю я нашел ее на этом же месте в точно таком же состоянии: с размазанной помадой после спешного минета и мелкими смятыми купюрами в сумочке.
Мэри…
После смерти мужа немного тронулась головой, несчастная Мэри – Мария Колесникова по последнему паспорту – живет в своем мире так давно, что уже, кажется, и не помнит, когда жила по-другому. В бар она приходит по пятницам, заказывает бутылку водки и пялится на чертово пианино. Ратмир любил слушать, как она играет, Ратмир действительно любил свою жену. Любил так, как только мог человек любить иную. И она любила его. До сих пор любит.
Человек – самый отстойный выбор для иного, полная задница.
Вэл обеспечивает Мэри водкой, зал бара – третьесортным сексом в подворотне, «Безнадега» делает блеклые, отрывочные воспоминания картинками с дополненной реальностью. В баре светлая разговаривает с мужем, в баре ей кажется, что он сидит рядом с ней за дряхлым, чихающим пианино, кажется, что отвечает на вопросы, смеется пьяным шуткам, гладит волосы и улыбается…
Человек – очень хреновый выбор. Визиты сюда – тоже выбор, но уже другого сорта. И не менее хреновый, должен заметить. Воскрешать из мертвых я не умею, увы и ах, жизнь – иногда полный отстой.
- Босс? – отрывает меня от разглядывания девушки голос Вэла, - я думал…
- Подумай в обратную сторону, Вэл, - качаю головой. – Оставь вместо себя кого-нибудь из девчонок и поднимись в кабинет, надо поговорить, - я перегибаюсь через стойку, подхватываю бутылку бренди и мерцаю к себе.
Почему-то пьяная, потасканная иная все еще стоит перед глазами, вызывает горечь на кончике языка. И мне приходится прилагать усилия, чтобы отогнать этот навязчивый, прилипчивый образ. Помогает простая необходимость связаться с Советом. И я должен успеть как раз до появления бармена тут. Надеюсь, что звонок будет коротким, мне не особенно улыбается сегодня разговаривать. Даже челюстью шевелить больно: каждое движение отдается в воспаленных мозгах.
К удивлению, у Саныча срабатывает голосовая почта, и я выдыхаю с облегчением. Автоответчик точно сэкономит мне время, а главе Совета – нервы. Я быстро надиктовываю голосовое и прежде, чем мужик успевает поднять трубку, отключаюсь. Вытаскиваю из тумбочки бокал, наливаю в него бренди и следующие пару минут наслаждаюсь напитком. Вдыхаю запах, катаю на языке.
Давлю воспоминания. И головную боль.
В основном воспоминания, конечно, класть мне на трещащую башку. А они лезут, как тараканы в темноте кухни, как крысы, как мясные мухи на падаль. Подробности, детали, даже запахи и звуки. Все то, что я считал давно погребенным под слоем новых лиц, лет, веков, других деталей и событий, вдруг отряхнуло пыль и пепел, комья тысячелетней земли и протянуло ко мне изъеденные временем, но сильные руки, вонзило отравленный кортик через левую глазницу прямо в мозг.
Я помню теперь дом у леса и шум моря, вкус вина на губах и запах цветущей вишни. Середина весны на севере Франции: краски и стрекот, щебет, клекот, сошедшие с ума от запахов и звуков соловьи. Первые дикие травы. Почему-то помню, как пахло смятой, сочной травой. Помню темный, потрепанный плащ в заплатках на внутренней стороне и длинные пальцы, тянущиеся за яркими синими цветами. Горечавка.
Но…
Горечавка… это уже середина лета, так ведь?
Помню ландыши, незабудки, змееголовник. Слишком много цветов для середины весны. Слишком много запахов даже для Альп.
Я помню все, но лицо травника вспомнить не могу. Наверное, он был высоким, наверное, жил не один. Но и лица его семьи, хоть какой-то намек на них, тоже стерлись из памяти, как и название города. А вот костер и мощеная камнем площадь, пепелище… Все это яркими вспышками, болезненно-острыми черными мазками засело, как иголка, в памяти.
Я пришел на ту площадь потом, видел черные бревна, тлеющие угли, видел, как кружится в воздухе пепел, видел обугленное тело, расплавленный кулон на шее.