- Тут все наше, - тянет тварь, снова двигая челюстью словно она на шарнирах, словно он не знает, как ей пользоваться. Еще один скользкий, блестящий сгусток вываливается изо рта на крышу, новые трещины ползут по лицу и шее. Он вытягивает голову, подаваясь ко мне, и на миг я вижу черные, вздувшиеся вены. В волосах цвета мышиной шерсти что-то шевелится, что-то белое. – Мы спали. Но они нас разбудили, и мы пришли забрать свое.
- Я не твое.
- Наше. Ты наше. Очень долго и очень давно. Тебя отдали нам, через тлеющие угли и собственную грязь. Кто не его, тот наш.
Он поворачивает голову сначала направо, потом налево, и моя собственная взрывается болью. Обжигающей и горячей, как кипяток, как те самые угли, о которых он говорит.
Взрывается с такой силой, что я сгибаюсь пополам, скулю, зажмурившись и зарываясь пальцами в собственные волосы.
Вот почему он не нападал. Он крошил то, что навесил на меня Зарецкий.
- Я нейтральная, - шиплю, собирая себя по кускам. Перед глазами все плывет, мир качается и штормит, хочется рычать и рвать.
Металлический лязг в горле того, что раньше было Игорем, нарастает, еще громче становится жужжание, и я вижу, как что-то ползает под бледной, тонкой кожей, обтянувшей череп. Он теперь не похож на бывшего собирателя. Угадываются общие черты. Скулы вваливаются внутрь, заостряется подбородок, падают на землю волосы, открывая язвы на черепе.
В один миг, просто в один миг.
Черт!
Мне однозначно пора сваливать. Вот только….
Под всем этим, под жужжанием, адом и прочей хренью, я чувствую биение души бывшего смотрителя. Слабое, но оно есть. И я не могу просто на него задвинуть.
Вот только чтобы достать бывшего смотрителя, мне придется коснуться этого, и касаться достаточно долго.
Да что ж везет-то как утопленнику?
- Нейтральных нет. И никогда не было. Все вы чьи-то, и ты – наша, - лязгает своим гадким голосом тварь и давит все сильнее и сильнее.
Я не сопротивляюсь, я думаю, что мне делать. Пытаюсь найти выход. Опускаюсь на пол, на холодный, серый бетон.
Почему душа Игоря все еще жива? Почему он ее не сожрал полностью? Здесь что-то есть… Что-то…
- Считай как хочешь, - тяну, прикидывая варианты.
Вариантов на самом деле немного, и я не уверена, что хоть один из них гарантирует мне развитие событий в мою пользу.
«В этом мире все ужасно зыбко.
В общем, я хочу быть рыбкой».
Я чувствую, как чужой ад отрывает от меня по кусочку, натягивает и отпускает, натягивает и отпускает мою суть. Собака злится и скалится, крутится на месте, клацает зубами в попытках достать того, кто посмел ее дразнить. На короткий миг становится даже обидно из-за того, что у нее не особенно получается. Я морщусь и кривлюсь, позволяю всхлипу прорваться наружу, крепче обхватываю голову. И давлю в себе желание сопротивляться, усмиряю собственный ад.
На самом деле боль чудовищная, и без того ослабленное тело раздирает на части. Сердце бьется так часто, что я ощущаю его в горле, горят огнем легкие, натянуты все связки.
Грязный прием.
Оно видит и чувствует мою боль, а поэтому опускается немного ниже, чем больше давит, тем ниже опускается, в стеклянных, мертвых глазах что-то очень похожее на удовлетворение. Полагаю, чтобы меня добить, как и собирателю, мудаку придется до меня дотронутся.
- Ты сама пришла, - лязгает оно, ставя мне в вину посещение Ховринки. И это бесит на самом деле, потому что засранец прав.
- Ну лоханулась, с кем не бывает? – скрежещу в ответ. Его лицо теперь полностью в трещинах, трещины на руках и шее, гул, исходящий от урода, тоже громче. Еще бы ему не быть громким…
Я смотрю на пол под его ногами и вижу там волосы, в них все еще что-то копошится, сгустков бурой дряни тоже прибавилось.
- Собирательница, ты такая…
Какая я там, я больше не слушаю, пусть лязгает себе на здоровьице в молоко, у меня другая задача, и Ховринка должна мне помочь с ее решением.
Мне нужна какая-нибудь душа. Чем хуже, тем лучше, чем старше, тем прекраснее. Мне нужно ее сожрать. Сожрать, чтобы было достаточно сил, чтобы не сожрать потом душу Игоря. Какой-нибудь псих вполне подойдет.
Я отпускаю свой ад, бросаю его вниз сквозь пол, заставляю рыскать по этажам, в коридорах и в стенах, не лестничных площадках, в комнатах. В Амбрелле много мертвых, но на удивление мало тех, кого можно сожрать и не мучиться потом несварением из-за угрызений совести.
Я ищу.