Этот был трусливым при жизни, слабым, часто слишком осторожным, волновался за свою шкуру.
Не помогло.
Все равно попался. И теперь барахтается, как муха в молоке.
А это, то, что правит здесь, отрывает от него по кусочку и пожирает, смакуя каждый миг, потому что гораздо голоднее меня.
Я двигаюсь на запах, двигаюсь на чувство страха и серый оттенок света души. Страх пахнет перцем, боль – уксусом. Это сладкие дразнящие запахи. И даже мухи мне не помеха, хотя они жалят и лезут, пытаются забраться в пасть.
Они тоже голодные, как и их хозяин.
Это… сопротивляется: давит, отталкивает, пробует избавиться, дергает за загривок и хвост, кусает моими старыми страхами, дергает моей старой болью. Но там душа, душа того мерзкого мальчишки, там, дальше, и я иду к ней, заберу его душу, как уже делала когда-то, потому что, если адский пес взял след, его можно только убить. Убить меня у этой твари не хватит силенок. Не сейчас.
Сознание странно и резко переключается между мной-собакой и мной-человеком, как будто кто-то бездумно щелкает кнопками на пульте. Я теряю в скорости из-за этого, двигаюсь медленнее, чем могла бы, потому что мне требуется какое-то время на осмысление каждый раз, с каждым новым нажатием долбанной кнопки.
Это тоже это… Это оно делает.
Но я бегу, все еще бегу.
Запах все ближе, все слаще. Страдания души такие вкусные, что я замираю на миг, а потом снова ускоряюсь. Нельзя медлить или мне совсем ничего не останется, ни кусочка, ни намека.
Чем ближе я подхожу, тем больше мух, тем яростнее и темнее то, что под ними. Древнее, живое, зловонное, вместилище всех пороков человеческих.
Еще несколько рывков и я наконец-то вижу душу, она облеплена мухами так плотно, что из-за них ничего не видно, только серо-сизые мелкие крошки на черном полотне, как частички пыли. Это остатки души, крошки хлеба, падающие под царский стол. Душа на расстоянии броска от меня. И я почти готова сделать этот бросок, когда меня за загривок тянет с такой силой, что я валюсь на спину, почти купаюсь в раздавленных внутренностях скользких личинок, моя морда в черной, густой жиже. И эта жижа толкается мне в пасть, не просто пробует просочиться, именно толкается, пробует разжать стиснутые челюсти.
Нет.
Я вздергиваю себя вверх, рычу, скребу лапами и все-таки бросаюсь вперед, хватаю душу, вонзаясь зубами в податливое нутро, и тащу нас наверх. Надо выбраться отсюда, все остальное потом. В ушах гул разбуженного, разозленного роя, низкий, вибрирующий. Этот рой врезается мне в бок, бьет по морде, тащит душу на себя, тянет, пробует вырвать из пасти.
Но я сильнее, я больше и я, однозначно, злее.
Выбираться отсюда гораздо труднее, чем было погружаться, чем было даже искать мальчишку. Тянет, давит и оглушает со всех сторон. Мой собственный страх. Он бьет по нервам, он застилает глаза пламенем. Я боюсь огня. Я очень боюсь жадных, жарких красно-рыжих языков пламени, а оно уже искрит на моей шерсти, щекочет лапы и кончик хвоста, забивает запахом горящего дерева нос.
На миг, на краткий миг я почти готова выпустить свою добычу из пасти, бросить ее здесь и свалить, но следующий толчок вбок приводит в чувства. И я тащу нас обоих наверх. Выныриваю, дышу. Открываю глаза, сажая пса на поводок. Недовольного, рычащего и изрядно потрепанного пса.
В руке едва заметная, едва различимая на сером бетоне нога смотрителя, он мерцает, смотрит в небо широко открытыми глазами, не издает ни звука и не двигается. Кажется, что ничего не понимает. Игорь очень тусклый, слишком слабый, слишком много вытащил из него… этот. Кстати, о…
Я поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом на… это, оно прямо передо мной все в той же склоненной позе, и я все еще сжимаю свободной рукой тонкую шею. Я одергиваю пальцы, желание вытереть их об одежду размером с луну. Но я позволяю себе лишь поморщиться.
- Вот теперь ты лоханулся, - цежу по слогам. Чувствую какую-то странную вибрацию.
И он отшатывается от меня. Отшатывается неловко и неумело, весь дергается, руки, в первые минуты нашей встречи лишь едва подрагивающие, теперь трясет, его всего трясет, из прорывов и трещин на коже вылезают мухи, лезут из ушей личинки, валятся на пол. Тварь корежит и корчит, он не может ничего сказать, он не может двигать челюстью, чужое тело не слушается того, кто им завладел, чужое тело теперь для него – вес, который он не может поднять, просто пустой, бесполезный мешок костей. В нем нет больше энергии, которая его подпитывала. Батарейку вытащила я.
И снова эта вибрация…