- Эли…
«Безнадега» долбит в уши и виски, стучится моей же собственной кровью, тянет и стонет. А я боюсь прикоснуться к Лис, боюсь дотронуться, чтобы не сделать хуже. Мне понятно, почему и как она оказалась здесь – сработала защита – непонятно, почему упала, непонятно, что с ней случилось.
- Чего застыл? – удар трости об пол и скрипучий голос Данеш над головой выдергивают из оцепенения. – Неси ее наверх, мальчишка, только осторожно. Ты, - бросает она в сторону молодой северной, когда я поднимаю Эли на руки, - пойдешь с нами.
Приказной тон и цепкий, жесткий взгляд восточной верховной, как ни странно, окончательно приводят в чувства, заставляют собраться и включить мозги, а не то, что сейчас вместо них. Даже «Безнадега» скребется внутри тише. Элисте дышит, пусть неровно и хрипло, но дышит.
- Вэл, - заставляю я бармена оторвать взгляд от собирательницы на моих руках, - убедись, что наши гости найдут выход и избавят нас от падали.
- Да, босс.
- Потом поднимешься наверх.
- Да, босс.
Северные так и стоят над трупом сестры, бестолково, но с бесящим меня интересом рассматривая Громову. Мне хочется размазать их по полу, просто за эти взгляды и присутствие здесь, но я стискиваю челюсти и мерцаю в кабинет.
Данеш появляется в дверях через несколько минут, стучит чертовой тростью, отвлекая меня от Громовой.
Стук. Стук. Стук.
Не понимаю, что с Эли.
Она жива, но… псу внутри нее плохо, собака почти мертва, хотя силы в ней более чем с избытком. Она клокочет и плещет, давит даже на меня. Давит на саму Эли, на пса внутри Громовой, как будто хочет вытеснить его, уничтожить. Именно поэтому я не ощущаю от Громовой ни ада, ни света. Только эту дрянь, огромную, вязкую, очень плотную.
- Ну-ка отойди, - стучит Данеш наконечником трости по моему плечу. – Дай взглянуть.
Я оглядываюсь на нее, вижу все то же острое и холодное выражение бесцветных глаз, сжатые в линию тонкие губы, сверкающие сапфировым глаза волка на рукоятке. Вижу двух ведьм, замерших у двери и так и не решающихся пройти вглубь. Мизуки чувствует себя явно свободнее, опирается о полку с книгами, взгляд прикован к Громовой, в отличие от молодой северной. Эта смотрит сразу на все: глаза бегают с предмета на предмет, с лица на лицо, она никак не может взять себя в руки. Японка была такой же в первый свой визит сюда.
- Давай, Зарецкий, - усмехается беззлобно верховная, - я не сделаю ей хуже, чем сейчас. Не рискну с тобой связываться.
- С чего вдруг такая щедрость, Данеш? – я не верю в порыв души, не верю в проснувшийся вдруг в ведьме гуманизм и сострадание. У меня вообще плохо с доверием, особенно с доверием к темным ведьмам.
- Ты разрешишь мне увидеться с будущей верховной раньше остальных. Разрешишь мне учить ее сразу после того, как она освоится с тем, что отдала ей Мария.
Я отвечать не тороплюсь.
- Данеш, - булькает сзади Мизуки, на которую, кажется, только что снизошло откровение. Японка – в пролете. Правая рука, преданная ученица, алчущая власти тварь и бла-бла-бла только что осознала, что после смерти своей верховной останется… Да кем была, тем и останется – второсортной ведьмой.
- Мы с тобой все обсудим после, - взмахивает сухой рукой восточная. – Ты встанешь во главе ковена, Мизуки, но верховной не станешь.
- Но…
- И если ты не полная дура, - чеканит каждое следующее слово казашка, - в чем я начинаю все больше и больше сомневаться, ты примешь это, почтешь за честь!
Удар тростью об пол, как подтверждение слов, как будто восточная хочет впечатать их в пол и в сознание японки.
- Таких сильных ведьм, как… она, - Данеш смотрит на меня, снова улыбается, - не было очень давно. Ты ведь не дура, Мизуки? Не хочешь меня разочаровать?
- Нет, верховная.
- Вот и хорошо, - кивает казашка, так и не повернувшись к японке. – Шелкопряд?
Я неохотно поднимаюсь с колен, выпускаю руку Громовой из своей.
- Зачем тебе это? – спрашиваю, закрывая Эли собой, не давая Данеш приблизиться. Не раньше, чем она ответит, мне надо, чтобы она подтвердила мои догадки.
- Когда я встала во главе восточного ковена, он был слаб и ничтожен, жалкая горстка ведьм, не имеющая ни силы, ни уважения, ни власти. Беспомощные идиотки, - впервые за все время нашего общения в глазах верховной мелькает намек на эмоции: злость и отвращение, - подчиняющиеся и пресмыкающиеся. Мне понадобился не один десяток лет, чтобы восточный ковен занял место, которое бы меня устроило. И мне не плевать, что будет с ним после моей смерти. Но свое наследие я хочу и готова передать сама.
- Гордыня, - киваю. Это мне понятно, вполне ожидаемо.