Голоса рвут на куски и ошметки, оглушают на миг и тут же вздергивает за шкирку. Два разных голоса, но почему-то сейчас звучат вместе.
- Как же жесток твой Бог, серафим… Отомсти. Все просто.
- Между нами твой голод, Аарон. Он всегда между нами?
Мне хочется поддаться на чужие уговоры жалкие мгновения, но эти мгновения меня знатно тормозят. И вот это бесит. Бесит уже по-другому. Другой уровень злости. Я встряхиваюсь, одергиваю себя, возвращаюсь.
- Так чего же ты ждешь?
Действительно, чего?
Грязный, жалкий и избитый прием.
Я наконец-то нахожу опору под ногами, понимаю, что делать. Ощущаю границы.
Ощущаю теперь эту дрянь одним огромным сгустком, сжатым, стянутым, запутанным клубком. Полагаю, что сплетен он вокруг Элисте. Вокруг настоящей Эли.
И я все-таки склоняюсь к ее губам, чувствуя в груди знакомый жар, открываю рот. Губы Лис холодные, недвижные.
Я отстраняюсь, надавливаю на подбородок и снова прикасаюсь к Эли. Пью и глотаю, втягиваю в себя эту мерзость, чем бы она ни была.
И она даже пробует сопротивляться первые мгновения, а потом рвется, трескается, поддается. Натяжение ослабевает с каждым моим следующим вдохом. Я пью и забираю, и уничтожаю. Делаю то, ради чего, как и сказала Данеш, был создан.
Я запираю это в себе. И мой ад – раздразненный, взбешенный зверь – наконец-то находит то, на чем можно отыграться. Впитывает в себя это с радостным воем, вонзается и впивается, тянет и тянет, до тех пор, пока перед мной не появляется свет.
Знакомое серовато-молочное свечение.
До тех пор, пока запах глинтвейна не заполняет собой все.
Ее запах, ее свет.
Лис.
Я делаю последний глоток, чтобы не осталось ни капли, отрываюсь от губ Громовой, валюсь на пол. Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя.
Сэм тоже на полу, все еще с рожей-черепом, все еще касается лба Элисте костлявой рукой. А она дышит наконец-то ровно, наконец-то я вижу и чувствую пса, наконец-то можно выдохнуть.
- Я твой должник, - скриплю.
Скриплю с трудом, выталкиваю из себя эти слова. Они непривычны и неприятны. Ощущение такое, будто нажрался битого стекла.
Сэм склоняет голову сначала к одному плечу, потом к другому, будто прислушивается.
- Что ты делаешь?
- Пытаюсь понять, не затрубили ли ангелы, не наступил ли конец света.
- Катись… в Лимб, падший, - дергаю я плечом, поднимаясь на ноги.
- Дай две минуты и с радостью.
- Я засек.
Эти две минуты мы сидим в полной тишине, я смотрю на Элисте. В голове полная каша и бардак. Желание вытрясти из собирательницы душу за то, что свалила не понятно куда, за то, что вляпалась непонятно во что, крепнет с каждым ее следующим ровным вдохом. Желание запереть к чертям в доме тоже.
Шорох одежды поднимающегося на ноги Самаэля выдергивает из несвойственного мне состояния самокопания.
- Мне жаль, Аарон, - качает он головой и исчезает.
Последние слова царапают, дергают и переключают долбанные рычажки в моей голове. Ну, потому что, когда тебя жалеет Смерть… стоит, наверное, все-таки задуматься. Пересмотреть приоритеты, что ли? Заняться спортом, бросить пить. Что там еще делают в подобных случаях? Проблема в том, что я слишком стар. Проблема в том, что, на самом деле, сейчас я не могу сосредоточиться больше ни на чем и ни на ком кроме Эли.
И я тупо сижу еще какое-то время на полу, потом все-таки поднимаюсь, заставляю перелом Лис исчезнуть, беру ее на руки и опускаюсь на диван.
Сижу и смотрю.
Пробую понять, что только что сожрал. Данеш права: оно древнее.
И больше я не понимаю ни черта. Древнее и сильное. И прикасалось к Эли, чуть не убило пса внутри, а значит, и саму Громову. Вопрос на миллион: специально или просто так совпало?
Отчего-то кажется, что я что-то забыл.
Лис дышит ровно, уже не кажется такой бледной, ее ад и ее свет почти такие, как всегда, запах осени тоже. Только невероятно раздражает кровь на виске. Я убрал рану вместе с переломом, а вот кровь убрать не получилось. И я пробую стереть ее пальцами, но она засохла и получается у меня хреново.
Во что ты влезла, Эли? Почему ничего не сказала, не предупредила?
И почему меня так прошивает от мысли, что сегодня я к тебе не успел?
Стук в дверь обрывает дальнейшие размышления, в проеме приоткрывшейся двери появляется голова Вэла. Вытянутое лицо бледное, в серых глазах немой вопрос.
- Босс? – он мнется на пороге, как малолетка на коврике у директора, взгляд мечется между мной, Громовой и поломанным креслом, осколками и хламом на полу.