Я все еще пытаюсь понять, что именно мне во всей этой истории не дает покоя, спускаясь на первый этаж, когда в кармане звонит мобильник.
Трубку я беру не глядя.
- Слушаю?
- Аарон, - на том конце провода Лис, и голос у нее какой-то странный… Напряженный, - ты можешь сейчас говорить?
Я останавливаюсь, застываю, напрягаюсь, потому что мне совершенно не нравится то, как это прозвучало, мне не нравится, что на заднем фоне в трубке я слышу шум улицы, мне не нравятся собственные ощущения. Опять какой-то скрежет на задворках нутра.
- Могу, - отвечаю осторожно. – Где ты, Лис?
- Не у тебя, - доносится сдержанное, а потом тишина.
Что, мать твою, происходит?
Элисте будто не чувствует напряжения в только что произнесенных мной словах, в воцарившейся гулкой тишине подъезда, продолжает так же отстраненно и собранно, не давая ни мне, ни себе и секундной передышки, не позволяя собраться с мыслями и осознать. Возможно, и не чувствует, потому что напряжена не меньше моего.
- Кое-что случилось. Я прошу тебя сейчас не задавать мне вопросов и не пытаться меня переубедить. Я звоню тебе, чтобы сообщить… сказать, что мне надо какое-то время, недолго, возможно, несколько дней, чтобы разоб… - она обрывает себя на полуслове, тяжело сглатывает, и такое чувство, что тот же самый комок, что и у нее, продирает и мое горло. – Господи, как все это убого звучит… - голос становится глуше, жестче, Лис явно недовольна собой и тем, что происходит, злится, потому что понимает, что у нее не получается объяснить. – Я прошу тебя, Зарецкий, слышишь, не обостряй, пожалуйста. Мне действительно очень нужны эти несколько дней. У меня в голове полная жесть. Я не…
- Что ты «не»? – цежу сквозь стиснутые зубы. - У тебя хреново получается, Лис.
Слышу, как она давится воздухом. И злюсь. Злюсь из-за невозможности, чудовищной силы, с которой меня вдруг тащит по битому стеклу. Хотя не должно вроде, или должно?
- Аарон… - мое имя прошивает меня новым разрядом, я прижимаю трубку к уху с такой силой, что в руке трещит пластик, жду от нее еще хотя бы слова. Полслова, какого-то намека. Но Лис молчит. И мне приходится брать себя в руки, с чудовищным усилием собирать в кучу, сшивая разодранные ее словами мышцы и кожу.
- Эли… - у меня получается так же хреново. По крайней мере, с первой попытки. Я утыкаюсь лбом в холодный металл подъездной двери, закрываю глаза, стараюсь расслабить пальцы, стискивающие трубку. Придушить собирательницу – чем не выход? Сначала найти, а потом придушить, выдрать, как девчонку, чтобы сидеть не могла, или посадить на цепь, действительно, как собаку. Но это Лис, один намек - и она истает, будто сигаретный дым под потолком «Безнадеги. – Сколько тебе надо времени, Элисте? – выталкиваю из себя слова.
- Не больше пары дней, - отвечает тихо, в интонации – чертова благодарность. Тянет заорать, что Лис может засунуть эту благодарность… Сэму в задницу и прокрутить несколько раз.
- Хорошо, - шиплю глухо, на губах вкус горящих углей. – Твое «кое-что», которое случилось так некстати, имеет отношение, хотя бы косвенное, к тому, что творится сейчас? К мертвым ведьмам, Игорю, собирателям? – каждое новое слово из себя выталкивать все сложнее и сложнее, я понимаю, на что соглашаюсь. Согласился в первые мгновения, на самом деле. Кажется, даже понимаю, чем именно рискую. Самообман мне несвойственен. Не помню, когда в последний раз им занимался. Ложь самому себе – привилегия людей, сладкий рай для глупцов. Хочется верить, что я не то и не второе.
- Я почти уверена, что нет, - отвечает Лис.
Ага. А я почти доволен таким ответом. Эта самая разница в «почти» и держит сейчас мои кишки намотанным на костлявый кулак.
- Хреновый ответ, детка, - кривлю губы. Мне до зуда, до рыка хочется услышать причину, по которой она просит эти пару дней. Я люблю… нет, мне надо все контролировать, я так живу, я так дышу, это моя почва под ногами даже в геенне огненной.
- «Детка», Зарецкий? Серьезно? – Лис на миг возвращается, и я с наслаждением вслушиваюсь в знакомые ленивые и насмешливые нотки, тягучие, как сироп ее любимого рафа.
- Я разговариваю с тобой так, как ты себя ведешь, - пожимаю плечами, нахожу наконец-то силы отлепиться от двери и выйти на улицу. Само собой, там ничего не изменилось, и серому небу насрать на то, что творится под его сводами.