- Признаю, - тут же сдувается Эли, и не понятно, то ли я ощущаю теперь разочарование, то ли облегчение, - дура.
Сырость и ветер пробираются под куртку, путаются в волосах, оседают водяным паром на коже, треплют бумаги, зажатые под мышкой. А я пытаюсь оставить себе хотя бы одну лазейку. Мы с Лис ни о чем не договаривалась, мы с ней не как я с Дашкой, но врать я не буду.
- Пообещай мне, Лис, если что-то случится… какой-то намек, шепот, предчувствие, что угодно, ты звонишь мне. Если за эти гребаные два дня чт…
Она смеется. Хорошо смеется, тихо, тягуче, посылая мурашки по моей коже.
И мне хочется ругаться матом все то время, пока из трубки льется смех Элисте.
- Я обещаю.
Хорошо. Это хорошо.
Воздух с шумом вырывается из легких, я оглядываюсь на дом Куклы. Зависаю на несколько секунд, рассматривая кухонное окно, в котором маячит светлый.
- Можно я набью Ковалевскому лицо? – спрашиваю, скалясь. Вопрос обоснован: мне неплохо бы спустить пар и напряжение последних нескольких минут, а Ковалевский рядом, да еще и пялится.
- Зачем? – звучит удивленное вместо ответа.
- То есть если я дам тебе причину, ты мне разрешишь? Любая подойдет?
- Аарон, - мне кажется, что я вижу, как Лис качает головой, - подойдет только реальная причина. За что ты хочешь набить ему морду и почему спрашиваешь об этом у меня?
- Надо стравить напряжение, я перенервничал. А у тебя… он вроде как твой щенок, собак без разрешения хозяев не дрессируют, - пожимаю плечами, все еще рассматривая силуэт в окне.
- Перенервничал? Ты знаешь, что такое «перенервничать», Аарон? – спрашивает Лис снова насмешливо, полностью игнорируя вторую часть фразы, и я чувствую себя отчего-то дураком.
- Лис, ты за последние несколько минут будто обмазала меня кровью, исполосовала грудную клетку и швырнула акулам.
- У тебя слишком богатая фантазия, Аарон. Оставь светлого в покое, он живет и думает как может.
- Видишь, я как раз и хочу сделать так, чтобы в следующий раз у него получилось лучше, - я вполне искренен в своих желаниях. Было бы действительно неплохо, если бы Ковалевский поумнел, ну или хотя бы приблизился к той черте, которая отделяет придурков от нормальных иных.
Я опускаю голову и отворачиваюсь.
Пора валить отсюда, если Эли ушла, Дашка дома одна. И ей явно не стоит оставаться одной.
- Ты знаешь, что он все еще не перегорел, Эли? – продолжаю, вышагивая по тротуару, почти не замечая, в какую именно сторону двигаюсь. Однохерственно, в общем-то, когда умеешь мерцать.
- Догадываюсь. Но… - она замолкает на миг, а потом снова продолжает, - как ты сам только что сказал, ему нужно перегореть. Не дразни Ковалевского, он быстрее остынет.
- Считаешь? Ты для него как конфетка в витрине закрытого магазина сладостей.
- Может, - звучит безразлично. - Вот только у него в кармане лежит та, ради которой не надо рисковать: вламываться в магазин, разбираться с хозяином, если поймают, даже платить не надо, - и после паузы, прежде, чем я успеваю отреагировать: - Фу, Зарецкий, какая пошлятина! – хохочет громко.
- Зато правда, - усмехаюсь.
- Правда не может быть пошлой, какой угодно, чаще все-таки болезненной, но не пошлой, Аарон.
- М-м-м, тебя тянет на философию, Эли?
- Меня тянет курить, - фыркает она. – И мне надо идти.
- Ты позвонишь? – не хочу ее отпускать, трубку класть не хочу, ушедшее было мерзкое чувство снова вернулось куда-то на задворки, просочилось под корку.
- Не знаю, - отвечает Лис честно. – Возможно.
- Уже что-то, да? – спрашиваю едва слышно.
- Да, - соглашается легко и отключается, а я еще какое-то время держу пустой без ее голоса пластик у уха.
Что ж так тащит-то?
Трясу башкой, чтобы прочистить мозги, и наконец-то осмысленно осматриваюсь. Слева торцом такой же дом, как и у Куклы, и проезжая часть, чуть дальше по моей стороне какой-то продуктовый, чья парковка забита тачками, еще правее и вглубь – мусорные баки и черный вход, возле которого разгружается машина, мне виден только нос.
Ну и отлично.
Я мерцаю максимально быстро, пока никого нет, стараясь не привлекать лишнего внимания, открываю глаза на крыльце собственного дома и вхожу внутрь.
Лебедева сидит на диване вместе с котом, что-то ему втолковывает.
- Эли ушла, Аарон, - говорит она мне не глядя, стоит появится. И почти без пауз, но уже другим тоном, тоном из серии «какой-же-ты-идиот», добавляет: - Что ты натворил?
- Я знаю. И я ничего не делал, - развожу руками, стараясь удержать в правой стопку бумаг.
Взгляд Лебедевой, брошенный на меня, мог бы убить презрением.
- Это ты так думаешь. Но раз ты знаешь, Лис, наверное, все-таки тебе позвонила. Она обещала.