- Почему ты здесь? – ее голос звучит отстраненно и ровно, Эли смотрит так же, как и я, на соседний дом.
- Кого-то из собирателей убили, - отвечаю, только сейчас понимая, что меня наконец-то отпустило. Расслабляются напряженные руки и плечи, я вытягиваю ноги и упираюсь затылком в бетон, закрывая глаза. – Сегодня ты пойдешь со мной и больше не уйдешь.
- Я все-таки попалась, - говорит Лис непонятное, заставляя меня открыть глаза и всмотреться в ее лицо. Слова, их смысл не то чтобы вселяет оптимизм.
- Я не понимаю, Эли, - признаюсь, разводя руками. – Я ничего не понимаю. Что происходит? Почему ты ушла?
Она отталкивается от ограждения, встает надо мной, склоняясь, отчего неровные пряди падают на скулы, делая черты острее, всматривается. Рассматривает с какой-то странной дотошностью и вниманием, недоверчиво.
- Я понимаю, почему не помнила, но не понимаю, почему не помнишь ты, Аарон, - вздыхает Лис, выпрямляясь.
- Не помню чего?
- Того, как я умерла, - пожимает она плечами, и жест выходит нервным и дерганым.
А у меня снова гул и шум ревущей воды в голове, сдавливает виски и затылок, тошнота подкатывает к горлу.
Она отворачивает голову, то ли стараясь скрыть выражение своего лица, то ли не в силах смотреть на меня.
- Я вспомнила, как умерла, Аарон. И мне действительно нужно было уйти, чтобы принять эти воспоминания. Хоть что-то полезное от встречи с этой тварью.
- При чем здесь… оно? – чем больше она говорит, тем больше у меня вопросов, тем меньше мне хочется… слушать. Чую какое-то дерьмо. Очередное дерьмо размером с футбольное поле.
- Оно что-то сделало, что-то сдвинуло во мне, подтолкнуло пса, и я все вспомнила. Сэм пытался мне объяснить, как это работает, но я не особенно вникала. Знаешь, я думала, что схожу с ума.
- Почему?
- Потому что слышала голос. Голос, который говорил, что я его, что мне не убежать, что бесполезно прятаться, бороться, сопротивляться. Когда такое звучит в твоей башке, - она стучит указательным пальцем по виску, морщится, - невольно начинаешь думать о том, что поехал окончательно. Тем более когда давно пора, - добавляет безразлично. – С тобой все по-другому. Ты помнишь, но помнишь не то.
- Почему я должен помнить момент твоей смерти?
- Потому что я тот травник, Зарецкий. Потому что меня ты уговаривал покаяться и отречься. Ко мне ты приходил неделями и месяцами, когда еще был Десницей. Потому что Твой Бог меня простил! – последние слова Эли выплевывает мне в лицо.
А в моей башке так пусто, что аж звенит. Я слышу слова, но не понимаю их значения, они… нереальные, не могут пробиться к сознанию. Как история, которую рассказывает знакомый знакомого. Ты допускаешь, что рассказанное могло происходить, но пропустить через себя не можешь, потому что все услышанное не соотносится с твоей реальностью.
- Простил? – единственное, что я могу выдавить.
- Ты не помнишь, - качает она головой. – Ничего не помнишь.
- Эли?
- За мной пришли… Они пришли за мной, потому что ты привел их в мой дом, Аарон. И я не понимаю, правда не понимаю, - разводит руками. – За что? Что я тебе сделала, что сделала Ему? За что надо было меня прощать? За то, что собирала в лесу дикий мед? За то, что не смогла вылечить того бродягу? Или за то, что продавала травы на площади?
- Лис…
Она отворачивается, обхватывает себя руками, дрожит, голос звучит глухо, тихо.
- Они обвинили меня в колдовстве, они держали меня две недели в каменном мешке, обрили, клеймили, требовали покаяться. Кто-то видел нас в ночь Самайна у реки, кто-то видел, как ты мерцал, тебя приняли за Сатану, Зарецкий. Меня за ведьму, отдавшуюся зверю. Меня сожгли на костре, Аарон. Через огонь Он даровал мне гребаное прощение! – Эли вздрагивает от своего же приглушенного рыка, и ее ад вспарывает бетон крыши, как будто это песок.
Я не понимаю, как оказываюсь на ногах возле Громовой. Обнимаю ее, притягиваю к себе, шепчу на ухо.
- Я правда не помню тебя, Лис. Я помню только травника, мужчину. Я помню, как смотрел на его костер, я помню, как он горел перед ратушей, перед толпой… Я…
- Знаю… Уже знаю, - вздыхает она, и волна дрожи бежит по замершему в моих руках телу. – Думаю, что ты помнишь не так, по Его воле, думаю, что, наверное, это правильно.
- Элисте…
- Меня звали Кемина, Аарон. И в первый раз ты пришел ко мне, когда я была у той гребаной реки. Ты ненавидел меня, Аарон. Ты ненавидел сам факт моего существования… И хотел. Возможно, сам не понимал. И я не понимала, - она съеживается, сутулится, крепче обхватывает себя руками, втягивает голову в плечи. - Ты был красивым, упрямым и умным, ты был непонятным. И таким убежденным в своих словах, так яростно отстаивал свою веру. Ты спорил со мной до хрипоты.