- Если… оно заражает всех, кого коснулось, Аарон, если оставляет часть себя внутри, то…
Эли не договаривает, да и не надо, в общем-то.
- Мы действительно знатно облажались, - провожу рукой по волосам.
- Надо вытащить его, – передергивает плечами Громова. – Из меня, если что-то еще осталось, и из Дашки.
- О-о-о, - вздергивает брови мелкая. – Полагаете… оно… это… слушает? Через нас?
- Через тебя вряд ли, - качаю головой. – Ты закрыта. А вот через Лис…
Я не уверен, что в тот раз достал все, что было в Эли, потому что задача тогда стояла другая, потому что счет шел на минуты, если не на секунды.
- Его все равно нужно вытащить из мелкой, Аарон, - скрещивает руки на груди Элисте. Смотрит твердо, а я кривлюсь. Мне известен только один способ божественного, мать его, «очищения», точнее, я владею только одним способом, и… Это… будет сложнее, чем кажется на первый взгляд.
- Аарон? – тянет вопросительно с дивана Лебедева. Я давлю тяжелый вздох, разворачиваюсь, вздергиваю Дашку за плечи на ноги.
- Я реально не хочу этого делать, Дашка. Но придется потерпеть. И тебе, и мне. Прости.
- Что ты…
Я зажимаю ей пальцами нос, и когда она открывает рот, целую. Просто накрываю ее губы своими, удерживаю свободной рукой за плечи, не давая отстранится. Дашка натягивается мгновенно, каменеет и деревенеет, пробует меня оттолкнуть, мычит и крутит головой. Наверняка решила, что мне окончательно сорвало кукушку. В ее действиях и движениях нет паники. Пока, по крайней мере, зато есть злость и удивление.
- Даш, так надо, - слышу я голос Лис откуда-то сбоку и кошусь в ту сторону, - Аарон только так сможет вытащить из тебя остатки Ховринки, – Эли мягко поглаживает худое плечо Лебедевой. Картинка смазанная, потому что разглядеть в такой позе что-то четко нереально. И это все добавляет ситуации какого-то почти классического сюра Дали. – Я не буду просить тебя расслабиться, но потерпеть придется.
Мелкая сначала скашивает глаза на меня, а потом закатывает, выражая этим все, что думает о происходящем, если бы могла, наверняка бы фыркнула в своей любимой манере. Она уже не сопротивляется, но все еще напряжена и натянута. Ей, пожалуй, даже неприятнее, чем мне. Господи, целовать Дашку…
Я сражаюсь с собой несколько мгновений, а потом все же заставляю закрыть глаза и отпускаю свой ад. Смешно, раньше отпускал свет, теперь ад, а по сути, вообще ни хрена не изменилось. Дашкина сила, теперь уже почти полностью Дашкина, шипит и колет колючим ветром, сжимается и пульсирует под кожей, в крови и нервах мелкой. Пружинит от прикосновений моего ада. Она ровная, и ее чертовски много. Дашка теперь, вот так, ощущается действительно темной верховной: сильной и жесткой. Она не светится, она – серый силуэт на фоне чернильного ничто. И я смотрю на нее пристально, ищу остатки Ховринки. Они должны отличаться, должны выделяться. Амбрелла слишком сильна, в ней слишком много дерьма даже для темной верховной, тем более для Лебедевой. Сизый туман кажется ровным на первый взгляд. Вот только я не верю в эту идеальную картинку, не верю, что Лебедевой ничего не перепало, и всматриваюсь в разводы и переплетения, как змея пробую воздух вокруг на вкус. Сейчас важно найти остатки Амбреллы и не утащить из Лебедевой лишнего.
В этом и загвоздка, на самом деле.
Мой ад голоден, и по большому счету ему плевать, что жрать: темная, светлая, нейтральная, еще какая-нибудь. Подойдет любая, главное, чтобы смогла насытить и унять чудовище, алчущее чужих грехов. Сдерживать силу очень трудно, на это уходит почти вся концентрация: на то, чтобы не выплеснуть больше, чем нужно, на то, чтобы не дать себе сорваться с поводка, не потерять контроль. И ад вьется у ног тонкими плетьми, тянется к Лебедевой черными лентами, подбирается крадучись, скользит пока невесомо.
И Дашка все еще ровная, я все еще не вижу в ней следы Амбреллы.
Могла ли дрянь эгрегора просто раствориться? Или, может, я ищу не там, может, надо смотреть глубже? Не в силе верховной, а в самой Лебедевой?
Я снова пробую воздух вокруг, снова всматриваюсь в серое марево, окружающее Лебедеву, пахнущее терпким и сладким: давленой рябиной и чем-то еще - и пытаюсь увидеть то, что под этим всем, то, что и есть Дашка. И наконец-то вижу. Бурые вкрапления, как струпья. Они мелкие и их много. И ад ревет, рычит, рвется и дергается к будущей верховной, предвкушает и наслаждается.
В моем горле клокочет сила, зародившаяся огненным комом в груди, собирается, давит, ревет яростным адским пламенем. Жар опаляет губы, горло и язык в реальности, и я выпускаю его на свободу, проталкиваю Лебедевой в рот. А тут, в сером ничто, сизо-черное пламя просто укутывает фигуру будущей верховной.