Есть все-таки в русском мате поэзия и экспрессия.
После радует тем, что марионетки среди тех, кого они вытащили из Амбреллы, не было, заставляя материться уже меня. А напоследок снова задает вопрос, с которого, по сути, и начал наш разговор. И его «когда вы будете» мне не нравится совершенно.
- Едем? – спрашивает Эли, наблюдая, как я убираю телефон в карман.
- Еду, - киваю, - ты остаешься с Дашкой и Данеш.
- Аарон…
- Это не обсуждается. Ты остаешься.
- Ждать тебя, как жена декабриста? – упрямо вздергивает Элисте острый подбородок. В этом жесте вся Громова: острая, соблазнительная, упрямая.
- Эли…
- Зачем ты едешь туда? – наступает она, упираясь тонким пальцем мне в грудь. – Чтобы что? Ты не знаешь, как его убить, не знаешь даже просто, как вытащить из Ховринки, вообще ничего не знаешь.
- Переживаешь? – я конченый дебил, знаю, но пламенная тирада Громовой вызывает удовлетворение. В смысл слов я не особенно вслушиваюсь.
- Ты дурак? – Эли раздражена, ворчит, хмурится, а мне просто кайфово.
На самом деле я еду в Амбреллу не за эгрегором, я еду туда за телом дочери Игоря, если еще хоть что-то от нее осталось, и за марионеткой. Потом буду разбираться со всем остальным.
- Там парни Волкова, Лис. Его лучшие парни, мы найдем марионетку или то, что натолкнет на след. От посторонних Амбрелла очищена и закрыта, здание запечатал ключник.
- От посторонних, - заламывает Громова бровь, и столько ехидства в ставшем вдруг ласковым голосе, что я задницей чувствую какую-то подставу, понимаю, что только что где-то знатно прокололся. Понять где, не успеваю.
- А от душ? Полагаешь, Амбрелла не попробует помешать тебе? Если она… черт… оно, это, в общем, знает, что мы знаем, что оно такое?
Лис уперлась рогом, Лис попрется туда, даже если я надену на нее кандалы и запру в подвале, даже если прикажу ведьмам…
Я вскидываю руку, пытаясь коснуться лба Эли, чтобы усыпить, но она отстраняется быстрее, чем я успеваю даже сконцентрироваться.
- Даже не надейся, Зарецкий. Выдвигаемся через полчаса, я позову кое-кого из собирателей.
- Громова! – рычу.
- Разговор закончен, - отворачивается она ко мне спиной, ныряя рукой в карман за мобильником. – Попробуешь что-нибудь выкинуть, Зарецкий, и…
- Ну?
- И я сделаю так, - пожимает плечами спокойно и мерцает, а в следующий миг голос доносится от двери «Безнадеги». – Только мерцать буду дальше, - щурится победно.
- Тебя только что сделали, Аарон, - комментирует ровно Дашка, облизывая ложку с мороженым, добавляя несколько градусов в термометр моего раздражения.
- Вы бесите меня! – обращаюсь уже к обеим и с шумом втягиваю в себя воздух, чтобы прочистить мозги. Две «лучшие-внезапно-подружки» усмехаются на выпад.
- Если хоть что-то пойдет не так, хоть малейший намек на внеплановое дерьмо, ты сваливаешь оттуда без разговоров, - предупреждаю я Лис, понимая с каким-то странным смирением, что проиграл. Вообще по всем статьям. – И забираешь свой выводок собирателей.
- Без проблем, - соглашается Эли быстро, отрывая на миг взгляд от телефона, в котором что-то набирала до этого. И я давлю очередной раздраженный вздох.
Дашка с ведьмами после недолгого спора остаются в «Безнадеге». Бар сейчас даже безопаснее моего дома, я контролирую и чувствую его гораздо лучше. А мы с Лис через полтора часа, после того, как все детали обговорены и уточнены по десятому кругу, план недостроя и его подвалов изучен вдоль и поперек, мерцаем сразу к Ховринке.
И я тут же задвигаю собирательницу себе за спину. Это безотчетное.
Амбрелла, сука, бдит.
Я не чувствую давления, или напряжения, или чужого взгляда, здание кажется просто зданием, но… зная, что оно такое, поступать по-другому глупо. Здесь сейчас странно тихо, пасмурное небо кутает заброшку в тени и болезненные пятна бликов и отсветов, где-то там, за нашими с Эли спинами, за серыми, тяжелыми тучами корчась в муках умирает закат. Ховринка огромная, неуклюжая и бестолковая. Неумелый и неловкий выкидыш целого выводка архитекторов, ребенок-уродец, нежизнеспособный еще на стадии планирования, но при этом все же сумевший, словно в насмешку, выжить. Она скалится выбитыми окнами, стенами, испещренными надписями, запахами протухшей еды, подвала и сотней немытых тел, разбросанным вокруг мусором. Будто выплюнула все свое содержимое нам в лицо, демонстрируя, гордясь каждой своей уродливой составляющей.
- Смотри, - произносит Элисте, заставляя отвести взгляд от главного входа, указывая рукой куда-то вбок, - я раньше не замечала, а теперь вдруг в глаза бросилось.