- Что это значит? – бормочет Пыль.
Хотел бы я знать…
Я одергиваю Саныча и опускаюсь на корточки перед трупом.
Алина… ты ли это? Хочется ржать, но момент явно не тот. Я всматриваюсь в провалы глаз, в иссушенное, загрубевшее лицо. Кожа натянута тонким холстом на кости.
Что-то чвакает и гулко хлюпает за спиной, как будто рвется с влажным треском и чмокающим стоном.
- Зарецкий, поторопись, - слышу я шелестящее Гада и бросаю короткий взгляд через плечо. Из мокрой жижи формируется, вырастает фигура. Бесполый, блестящий в отсветах фонариков голем. Рядом с Санычем поднимается еще один, у правой ноги Пыли набухает слизью глянцевый пузырь, я ощущаю шевеление под своими ногами.
- Сделаю все, что смогу, - бросаю, поворачиваясь снова к трупу, закручивая и стягивая ад вокруг себя и тела, чтобы разогнать мух, чтобы ничего не мешало.
Я смотрю на труп, но теперь не так, разглядываю останки по-другому, ощущаю на месте души Амбреллу, а внутри нее, как в сосуде, комок из убитых. Марина, Лиза, Карина, маленькая девочка Ира. И следы ада. Он смешан и вплетен, закручен в то, что является Амбреллой, и все-таки – это ад. Что-то очень сильное, что-то очень старое.
Что же с тобой случилось?
Ховринка сыпет ударами, ее големы пробуют пробиться ко мне через кокон силы, она плюется сгустками желчи в мои крылья, и дрянь стягивает, сцепляет перья.
Поняла, наконец, сука?
Сдерживать ее долго не получится, но мне долго и не надо, надо… просто понять, можно ли двигать тело, можно ли его забрать и стоит ли?
Я оглядываю чертов алтарь еще раз. Подмечаю то, чего не заметил в первый раз: все рисунки и надписи – кровью, и в этой крови боль и крики, рядом с телом, немного сбоку, мордой вниз валяется какая-то плюшевая игрушка, одежда на мумии, хоть и старая, но относительно чистая и целая. Нет пятен, дыр, только плесень от сырости и пыль.
Я касаюсь кончиков пальцев мумии, она влажная и… теплая, почти нормальной температуры, она… почти живая.
Приходится отогнуть рукав тонкого свитера, потом ворот, перевернуть иссушенную ладонь, чтобы убедиться в собственной догадке.
На запястьях старые шрамы, на ладони и на ключицах едва различимые следы, как перевернутая буква «Т». Готов поспорить, что такие же следы на лодыжках, животе и спине. Возможно, есть следы плети, потеки, оплавленная, как от кислоты, кожа.
Так вот в ком должна была переродиться ведущая гончая проклятой своры? Ее решил выбрать Самаэль для самого бешеного пса стаи?
Только почему Сэм не рассказал? Или это не его великий, сука, замысел?
Я все-таки поднимаю тело, встаю следом сам. Нести труп придется осторожно, я боюсь лишний раз сомкнуть пальцы, чтобы не сломать тонкие кости.
Ховринка, само собой, не помогает.
- Уходим, - приходится орать, чтобы перекричать низкий, выскребающий кишки гул, приходится отгораживаться крыльями от взбесившийся Амбреллы. Она теперь везде, то, что ее составляет, везде. Глянцевая, черная муть дрожит надо мной, подо мной и вокруг, как будто я в чертовом бассейне из нефти. Тянет ко мне щупальца и жгуты, бьется о мой ад с диким воем и скрежетом, как будто скрипят плохо смазанные петли: визгливо и пронзительно.
Остальные примерно в таком же положении. Пыли приходится сложнее всего – он намного слабее нас. Дрянь касается его тела, стискивает ноги до колена, пробует пробиться выше, чтобы залезть через рот, нос и глаза в него.
Я вскидываю руку, расчищая нам проход, за шкирку выдергиваю мужика из жижи и толкаю к Санычу.
- Ярослав, понесешь тело, я прикрою, - снова ору и передаю Алину кивнувшему Гаду. Сзади грохот и вой такой силы, что на несколько секунд закладывает уши. Северный подвал крошится и рушится, вспучивается под ногами бетон.
- Бегом, - кричит Саныч. И нам действительно приходится бежать. Давит мне на спину сраная Амбрелла.
Надо забрать остальных, надо добраться до Эли.
Глава 21
Элисте Громова
Их много. Истерзанных, искалеченных, выпитых Ховринкой душ, потерявших самих себя. В каждой частица Амбреллы, ее гнилая суть.
Ковалевский заметно нервничает, крутит башкой, когда первые просачиваются сквозь стены, вырастают из пола. Прозрачные руки пробуют коснуться, дернуть, толкнуть. Они бормочут что-то себе под нос, и их голоса сливаются в шелестящий гомон, так перебирают гальку на пляже волны океана.
Мне сложно себя сдерживать, хочется броситься сразу на всех, рычание, громкое и низкое, рвется сквозь сомкнутые губы.