И к ведьмам маленькую собирательницу водили не для того, чтобы «спрятать» от Совета, а для того, чтобы хоть ненадолго угомонить ад внутри. Восточный ковен сам не знал, с чем именно и кому помогал.
Но, несмотря ни на что, на все усилия Озерова, на все блоки, срывы случались все чаще и чаще. Дошло до того, что Игорь начал бояться собственную дочь, Алина стала сильнее Озерова. Это не от эгрегора он пытался защититься, не из-за него разрисовал собственную комнату, точнее не только из-за него. Он защищался от Алины и того, что она может.
В конце концов смотритель не выдержал.
Игорь… убил собственную дочь. Он, Аня и Лиза.
Привели ее в Ховринку, туда, где вы ее и нашли, и перерезали горло. Сидели и ждали, пока она не умрет. Потом ушли. Алтарь тоже их творение, они полагали, что он сможет сдержать гончую. Не смог… из-за Ховринки.
Озеров после этого действительно сошел с ума. Действительно поверил в то, что Алину похитили, действительно ее искал и верил, что она жива. Видел ее во снах, слышал голос, замечал краем глаза в тенях, ползущих по стенам.
И… в этом, пожалуй, единственном Озеров был прав. Алина не умерла. Тело, конечно, перестало работать, но… то, что было у девчонки вместо души, осталось. Обрело еще больше сил, злости, голода, желания смерти.
- Алина жива, - отрываю я взгляд от столешницы в воцарившейся напряженной тишине. – И она… в ком-то сидит. Нашла временный сосуд, выполняющий ее приказы.
В кабинете все еще тишина. Серьезные суровые дядьки выглядят растерянными маленькими девочками. Только Саныч тихо матерится себе под нос, мнет в пальцах сигарету, и табак из нее сыпется на пол мелкой коричневой крошкой, похожей на ржавчину.
Первым отмирает Волков. Сверкает змеиными глазами, упруго поднимается на ноги, запускает руки в волосы.
- Бля, - говорит он емко.
И снова виснет тишина.
- Твою гребаную мать, - произносит снова. Замирает, словно врезается в стену, хмурится. А мне все еще тошно и гадко. Хочется забиться в угол и скулить побитой собакой, потому что я не просто все это видела, я все это чувствовала… чувствую, и меня мутит.
- Зачем оно хранит тело Алины? – цедит сквозь зубы Ярослав, на его скулах желваки, Гад просвечивает сквозь кожу, и его взгляд направлен на меня, как будто в чем-то обвиняет, как будто злится именно на меня.
- Чтобы держать в нем души, которые собрало, чтобы склеить из них одно целое и сожрать, когда придет время. Пластиковый, сука, контейнер, - морщусь я, снова утыкаясь взглядом в стол. У меня мелко трясутся руки и мурашки по коже.
- Эгрегор хочет тебя, - бросает Саныч, засовывая измятую сигарету в карман и доставая новую. Закуривает. – И Дашку. Почему?
- В Дашке сила, которая ему нужна, во мне – тело и гончая, тоже достаточно сильная, чтобы помочь ему воплотиться. Полагаю, моя душа ему без надобности. Угости, - киваю на пачку. Саныч протягивает мне сигарету, помогает прикурить, отступает от стола. А я с наслаждением втягиваю в себя дым. Он продирает горло кошачьими когтями, забивает вкус гнили во рту, почему-то делает реальность на несколько миллиметров ближе. Я все еще пытаюсь прорваться к ней через зыбучие горячие пески чужих воспоминаний и чувств.
Зарецкий сзади странно застывший и молчаливый, его руки тяжелые и медленное, тягучее дыхание.
- На сколько смерть Алины ослабит эгрегора? – задает вопрос Волков, конкретно ни к кому не обращаясь, скорее рассуждает вслух, чем стремится получить ответ.
Я молчу, делаю глубокую затяжку, до рези в горле, смотрю в стол, все еще ощущаю тяжелый взгляд Гада на себе. У нас с ним странные отношения: больше похоже на холодную войну. Я понимаю, почему он так ко мне относится, он понимает, что я понимаю, и на этом, в общем-то, и все. Я не вижу смысла в том, чтобы прикладывать усилия и что-то менять, Ярослав, похоже, тоже.
- Надо вытащить Самаэля, - продолжает Змеев. – Он сможет…
- Нет! – рявкаем в один голос я и Саныч, и складка на лбу Волкова становится глубже, а взгляд еще более хищным.
Саныч дергает головой, не торопится что-то объяснять главе Контроля, только принимается щелкать крышкой зиппера, и лязганье металла напоминает звон цепей.
- Самаэль откажется убивать Алину, - вместо него тихо и ровно поясняет Аарон. Слишком тихо, слишком спокойно. И я готова отдать весь свой ад, чтобы узнать мысли, которые роятся в его голове. Спокойствие падшего не напускное, и почему-то тревожит меня больше всего остального. «Безнадега» тихо поскрипывает досками как будто в ответ на мое напряжение, словно пробует шептать успокаивающие слова.