— Эм… ты… это… так обычно общаешься?
Лив пожала плечами и подперла щёку рукой.
— Когда он злой — да. Я просто повторяю.
Я поставила кружку на стол и присела напротив.
— Слушай, Лив. Скажу тебе важную вещь.
— Только не занудничай.
— Нет-нет. Просто. Не матерись.
— Почему?
— Потому что… звучит так, будто ты пережила три развода и служила на флоте.
Она захихикала.
— А если я буду говорить тихо?
— Только после восемнадцати. До этого — максимум “чёрт”.
— Ну блин.
— Вот, видишь! Уже лучше.
Я встала, достала хлеб, сварила какао, и пока всё это делала, Лив болтала.
О школе, про училку с усами, про то, как она «случайно» толкнула мальчика, который обозвал её тупой.
Я улыбалась, поддакивала, и чувствовала, как в этом доме впервые становится… уютно.
Но потом она замолчала.
И вдруг спросила:
— А у тебя есть мама?
Я вздохнула.
— Есть. Но… с ней мы не особо болтаем.
— Папа не любит, когда я спрашиваю про маму.
— А ты хочешь спросить?
— Немного. Но потом всё равно грустно.
— Тогда можно просто… не спешить. И говорить, когда не грустно.
Она кивнула, и в её глазах появилось то, чего я не ожидала.
Доверие.
Мы доели завтрак, и я уже почти забыла, что не планировала сегодня быть чьей-то импровизированной мамой, когда за дверью прозвучал стук. Тяжёлый. Чёткий. И знакомый.
Я открыла.
На пороге стоял Роман. Мрачный, как гроза.
— Ты уводишь мою дочь, не говоря ни слова? Серьёзно?
Я только начала открывать рот, но Лив уже закричала из кухни:
— Я сама пришла! Она сделала мне какао! И запретила материться!
Тишина.
Роман посмотрел на меня.
Я подняла бровь.
— Похоже, я всё же наношу положительное влияние. Хотите — обсудим за второй кружкой?
Он медленно выдохнул.
— Собирайся, Лив. Нам пора.
Она подошла ко мне, взяла тост в салфетке и прошептала:
— Прости. Он просто с утра… ну, ты поняла.
— Да поняла, малышка.
Роман на секунду задержался у двери.
— Спасибо… за завтрак.
Я пожала плечами.
— В следующий раз будет овсянка. Она ещё хуже, чем я.
Он скривился.
Ушёл.
А я стояла в прихожей с кружкой кофе, который уже остыл, и странным ощущением в груди.
Что-то начинало меняться.
И, чёрт подери, я не знала — к лучшему ли.
Я даже не успела допить кофе, как спустя пятнадцать минут в дверь влетела буря.
Не постучала.
Не позвонила.
Просто влетела.
В виде Романа. Опять. У них что в семье так принято?
— У тебя ебаный хрен знает какой час, и ты всё ещё не в курсе, что ребёнка не уводят без предупреждения?
— Ребёнок — не кошелёк, чтобы его “уводили”. Она сама пришла. На своих ногах. — Я резко поставила кружку в раковину.
— Ты могла мне сказать. Написать. Позвонить, блядь!
— А ты мог бы хоть раз не сорваться на дочь и не выгнать её за столом! Знаешь, что она сказала? Что у тебя утро “не еби мне мозги”!
— Не твоё дело, как у нас устроено.
— Как у вас? Ты вообще слышишь себя? Она — не твой солдат, Роман. Не обязанная выполнять команды. Она материться в 6 лет!
Он подошёл ближе. Очень близко.
— Ты ни черта не знаешь о нас. О ней. Обо мне.
— Ага, зато я вижу, как она к тебе боится лишний раз подойти. Как уходит, понурившись, как будто извиняется за то, что вообще проснулась.
Он на секунду замер. И я увидела в его глазах что-то опасное. Не злость — боль. Ту, что прячется под гневом, как гной под повязкой.
— Уходи. — Тихо. Жёстко. — Не лезь. Это не твоя жизнь. Не твоя семья.
— А вот хрен тебе. Может, пока и не моя. Но я уже ближе к ней, чем ты за всё утро.
Он молчал.
Мы стояли друг напротив друга, как две стихии: его гнев и моя злость.
И в этой тишине я вдруг сказала:
— Может, в следующий раз не взрывайся на неё, как будто она виновата, что осталась с тобой. Потому что ей уже некуда больше идти.
Он дёрнулся, как будто я ударила.
— Осторожней, Лея. Ты играешь с тем, чего не понимаешь.
— А ты слишком долго прячешься за этим.
— За чем?
— За грубостью. За “я такой, потому что жизнь побила”. Но новости, Роман — ты не один, кому досталось.
Я прошла мимо него и открыла дверь.
— Пожалуйста. Уходи. Пока я не сказала чего-то, о чём точно пожалею.
Он смотрел на меня пару секунд. Потом резко развернулся и вышел. Не хлопнул дверью — просто ушёл.
А я осталась стоять. И впервые за всё время в этом городе почувствовала, что меня трясёт.
Потому что он был не просто зол.