Роман
Запах корицы и чего-то сливочного висит в воздухе с самого утра. Бар как будто постепенно переходит в зимнюю спячку — уютную, пахнущую пряниками и камином.
— Готово, — голос Леи, и она протягивает мне толстую папку с аккуратно оформленными листами. — Меню. Новое. Всё заново, всё с нуля.
Я беру её из рук. Бумага тёплая, как будто она её только что гладила. Всё написано от руки, аккуратно, с подписями, где-то с маленькими пометками на полях. Почерк Леи — живой, как она сама.
— Ты сделала это за два дня, — выдыхаю.
— Мне помогли. — Она улыбается и поднимает взгляд на кухню, откуда выглядывает Крис с поднятым большим пальцем. — Все помогли.
За моей спиной кто-то разворачивает мишуру.
— Мэг, ты уверена, что эта гирлянда не замкнёт проводку? — Лайла скептично смотрит на тройник.
— Абсолютно. — Мэг поправляет оленя из ротанга, у которого вместо носа морковка.
Я поворачиваюсь, и вижу, как Лив вместе с Кэсс вешает снежинки из картона на окна. В баре пахнет горячим шоколадом, звучит легкий джаз, и чёрт возьми — впервые за долгое время всё кажется… на своих местах.
На новом большом табло над стойкой появляется надпись:
“ЗИМНЕЕ МЕНЮ”
Прямо под ним:
«С любовью, от Леи» — розовым маркером, аккуратным почерком, и с маленьким сердечком сбоку.
Я чувствую, как в груди что-то медленно оседает — не тяжесть, а наоборот, как будто спадает напряжение, которое я даже не замечал. Лея всё сделала. Несмотря ни на что.
И я чуть было не потерял это.
У входа парни прикрепляют карточки с блюдами — каждый листок украшен рисунком, выполненным Лив.
— Это что за сугробы у кекса? — спрашивает майло.
— Это не сугробы, это зефир, тупица, — фыркает Лив.
— А, тогда гениально.
Я смотрю на них всех — шумных, живых, родных. И потом — на Лею.
Она поправляет стойку, вытирает крошки с подноса, улыбается кому-то мимоходом. И всё внутри меня кричит: она — часть этого. Больше, чем кто-либо.
— Спасибо, Лея, — говорю я.
Она оборачивается.
— За что?
— За то, что осталась.
Глава 12: Напряжение и поддержка
Лея
Мне казалось, что всё вокруг будто стало тише. После последних недель, наполненных беготнёй, суматохой, криками, сплетнями, слезами и смехом, тишина в доме Романа звучала как подарок.
Камин потрескивал, Лив уже давно спала наверху, а я сидела на диване, укутавшись в мягкий плед, и держала в руках кружку с горячим шоколадом. Запах ванили, корицы и чего-то по-настоящему домашнего наполнял комнату. Он стоял у кухни и резал яблоки, бросая их в миску с корицей и мёдом. Я наблюдала за ним. За тем, как он чуть склоняет голову, когда сосредоточен. Как закатывает рукава до локтей. Как тихо мурлычет себе под нос старую мелодию из динамиков.
Человек, который вызывал во мне бурю с первого взгляда, теперь стал самым тёплым, что у меня было.
— Ты хочешь мороженое сверху? — спросил он, повернув голову ко мне.
— А кто я, по-твоему, монстр? Конечно хочу.
Он усмехнулся и вернулся к кухонной стойке. Я смотрела, как он накладывает мороженое, аккуратно, будто это важно. Словно это не просто десерт, а способ сказать “я рядом”. Когда он подошёл ко мне, я приняла миску с благодарной улыбкой. Наши пальцы соприкоснулись, и в этот момент я отчётливо почувствовала, как сердце ударило быстрее.
— У тебя что-то на щеке, — сказал он.
Я фыркнула.
— Ну конечно. Я же постоянно в какой-то хрени.
— Дай сюда.
Он наклонился ближе, большим пальцем легко провёл по моей щеке, стирая шоколад. Он не отстранился сразу. Просто смотрел. В упор. А я — в его глаза, такие тёмные, будто ночь за окном, но без страха. Там была только тишина. Тёплая, безопасная тишина.
— Знаешь, — начала я, чуть тише, чем хотела, — иногда мне кажется, что всё это сон. Ты, Лив, весь этот город. Как будто я попала в чью-то добрую фантазию.
— Это не сон, — ответил он. — Хотя иногда я сам в это не верю.
Мы долго молчали. Просто ели яблоки с мороженым, смеялись над тем, как он не может правильно произнести “грушевый крем-брюле”, и вспоминали, как Лив пыталась печь печенье и случайно включила духовку на гриль.
Потом он встал и сел рядом. Очень близко. Его плечо почти касалось моего. И я почувствовала, как дыхание начинает сбиваться, как что-то внутри меня ноет от желания просто прислониться, быть ближе.
— Знаешь, — начал он, — я не умею говорить красивые вещи. И вообще, половину времени я сам не понимаю, что чувствую.