Потом поднялась Грета.
— Я знаю Романа с тех пор, как он вернулся в Хейвенридж. И знаете, что я вижу каждый день? Отца, который сам покупает дочке шоколад на случаи “злых четверок”, даже не зная, зачем они нужны и почему ей так грустно получат 4. Мужчину который даёт всем девушкам в баре выходной когда у них начинаются месячные и раздаёт им грелки и шоколадки. Мужчину, который не смотрит на женщин свысока. Он ни разу не дал повода усомниться в своей человечности. А фотографии… — она вскинула брови. — Я могу сделать такие же в “Фотошопе”. За три минуты.
Я почувствовала у себя в груди тепло. Люди вставали один за другим. Кто-то кричал:
— Он оплатил школу моей сестры!
— Он дал работу моему сыну!
— Он всегда заботился о Лив!
Судья постучал молоточком, и наступила тишина.
Тогда я встала.
Сердце било в горле, но я знала, что не могу молчать.
— Я не была с Романом восемь-десять лет. Я знаю его меньше, чем многие в этом зале. Но я знаю одно: он не скрывает себя. Он не играет роль хорошего папы. Он просто им является.
Я посмотрела на Веронику, затем снова на судью.
— Он заботится о Лив. Он дышит ей. Это не мужчина, который причиняет боль. Это человек, который прошёл через ад, чтобы снова чувствовать себя живым.
В зале была мёртвая тишина.
Судья наконец заговорил:
— После ознакомления с представленными материалами, свидетельскими показаниями и аргументами обеих сторон, суд оставляет временное опекунство за мистером Харпером. Мы запрашиваем официальную экспертизу документов и медицинского заключения, а также психологическую оценку каждой из сторон.
Удар молотка. Слушание окончено.
Мы вышли на улицу. Холодно, но дышать стало легче. Лив подбежала к отцу и взяла его за руку.
— Ты злишься, пап?
Роман посмотрел на неё. Он был выжат.
— Нет, малышка. Просто больше никому не дам тебя забрать.
Я подошла ближе. Он посмотрел на меня.
Мы оба молчали. Но между нами — тишина, в которой было место любви. И вере.
Дом был тихим. После всего — шума, криков, эмоций в зале суда — тишина казалась почти нереальной. Даже Лив, обычно говорливая и неугомонная, сидела притихшая в кресле, укутанная в плед, с кружкой какао в руках. Она смотрела на огонь, как будто он мог ответить на её внутренние вопросы.
Я сидела рядом на полу, опершись спиной на диван. Роман стоял немного в стороне, у окна, пока не подошёл и не опустился рядом со мной, с лёгким стоном, будто наконец позволил себе усталость.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Я повернулась к нему.
— За что?
Он посмотрел на Лив.
— За то, что была там. Что не сбежала, когда всё стало сложно. Что держалась за меня, когда я сам себе не верил.
Я положила голову ему на плечо.
— Я и не думала убегать.
Он усмехнулся беззвучно, устало.
— Это… сегодня, когда они начали про армию. Про “травмы”. Часть из этого — правда. Я правда был на грани тогда. Правда… не спал ночами, слышал, как кричат мои ребята. Но я никогда не поднимал руку на Веронику. Никогда. Чёрт, я на себя тогда руку не поднимал — держался за Лив, как за спасательный круг.
Я дотронулась до его руки, осторожно.
— Я тебе верю. И Лив тоже.
Он посмотрел на меня, глаза усталые, но в них — нежность. И что-то хрупкое, неуверенное. Как будто он всё ещё не до конца верил, что заслуживает этого спокойствия.
— Она — всё, что у меня есть, — сказал он, почти шепотом. — И ты… ты вдруг стала чем-то важным. Я даже не понял, когда.
Сердце дрогнуло.
Я хотела ответить, но вдруг Лив перебралась ко мне на колени, зарывшись в плед с какао в руках.
— Можно я тут? — спросила она, и я улыбнулась.
— Конечно, малышка.
Роман вздохнул, улыбаясь.
— Она с тобой мягче, чем со мной.
— Потому что ты бурчун, — сказала я и получила лёгкий толчок плечом.
Мы втроём сидели, пока догорал огонь. Мир за окном мог рушиться, приходить в себя, строиться заново — но здесь, у камина, была наша крепость.
Дом снова утонул в тишине. Где-то вдалеке тиканье старых часов, потрескивание дерева в камине. Лив уже давно спала — сначала рядом с нами, потом Роман осторожно перенёс её наверх. Я слышала, как он прошёл обратно, его шаги были тяжёлыми и тихими.
Он нашёл меня на кухне. Я стояла у плиты, бессмысленно крутя ложку в кружке с чаем, который уже остыл.
Он не сказал ни слова, просто подошёл ближе и встал рядом. Так близко, что я чувствовала его тепло даже без прикосновений.
— Знаешь, — начал он хрипло, — мне никогда не было так страшно. Не на войне. Не в первый день, когда Вероника ушла, оставив Лив. Даже не тогда, когда я не знал, как воспитать дочь в одиночку.