— О, честь.
Мы посмеялись. А потом дверь тихонько открылась, и внутрь заглянула Лив. Она была в белой футболке с нарисованным фломастером “САМЫЙ ЛУЧШИЙ ПАПА” и в короне из бумаги, на которой наклеены звёздочки и сердечки. В руках — коробка, украшенная конфетами и шишками.
— С днём рождения, папа! Мы устроим тебе лучший праздник, даже если ты в трусах и под капельницей!
Роман выдохнул со смехом, пока я старалась не заржать прямо в постель.
— Спасибо, принцесса. Это уже звучит многообещающе.
Комната начала наполняться людьми, как по сигналу. Сначала — Грета, в розовом шарфе с тортом, покрытым глазурью и посыпкой в виде маленьких золотых звёзд. За ней — Наталия с латте в руках (для меня, конечно), а Эрик тащил гирлянды, которые цеплялись за все дверные ручки. Я не знаю, кто дал им доступ к украшениям, но, кажется, даже персонал больницы тайно принимал участие в заговоре.
— Сюрприииииз! — пропела Грета, обнимая меня, а потом Романа за плечи. — Не волнуйся, именинник, торта достаточно для всей палаты. Даже для той бабушки, которая жалуется на запах лаванды.
— Бабушка, между прочим, пела нам «С днём рождения» из-за стены, — хихикнула Мэг.
Роман мотнул головой, смотря, как Лив достаёт из коробки самодельные гирлянды и приклеивает одну прямо над его кроватью. А потом подбежала ко мне и тихо прошептала:
— Всё готово? Он расплачется?
— Если нет — подсыпем лука в подушку.
— Одобряю.
Подарки начали сыпаться один за другим — книга о кораблях, термос с надписью «Grumpy but hot», рисунок Лив, где мы втроём держимся за руки (я была с крыльями ангела, Роман — с мечом, а она — в короне). Но когда все отступили, я встала, сжимая в руках небольшую коробочку.
— Ну что, именинник, готов к сюрпризам? — я стою в дверях его палаты с самой торжественной миной, на какую способна с утра пораньше.
Роман сидит на кровати, в свежей футболке, волосы чуть взъерошены, взгляд сонный, но уже с той самой кривой полуулыбкой, которая сносит мне крышу сильнее, чем вино из пекарни.
— Если сюрпризы — это не медсестра с градусником, то да, — хрипло отзывается он.
— Увы, не совсем. — Я захожу внутрь и вытаскиваю из кармана маленькую коробочку. — Это только первый акт.
Он приподнимает бровь, но берёт коробку и аккуратно развязывает ленту. Внутри — тёмно-коричневый кожаный браслет с металлической вставкой. Просто. Но не банально.
Он проводит пальцами по металлу, и взгляд замирает, когда он читает гравировку:
“Ты — мой якорь. Я — твой шторм. Дом — это ты. Л&Л”
Несколько секунд тишины. Потом он сглатывает, проводит пальцами по надписи, как будто проверяет — не сон ли это. Я всё это время молчу. Пусть почувствует, поймёт сам.
— Я знаю, ты не любишь громких слов, — тихо говорю. — Но этот браслет… он — как якорь. Чтобы ты не забывал: даже в аду можно найти свет. Особенно если он в глазах твоей девочки… и женщины, которая тебя любит.
Он поднимает глаза. Медленно, очень медленно, и в них — то самое. Безопасность. Усталость. Любовь. Что-то почти невыносимое.
— Лея, — выдыхает он. — Спасибо. За всё. За это. За тебя.
Я улыбаюсь сквозь ком в горле.
— Надень. Он подойдёт. Я мерила тайком, когда ты спал. И да, ты не умеешь спать, как нормальные люди — ты спишь, как лев в дозоре.
Он смеётся. Глухо, хрипло, с благодарностью. Натягивает браслет на запястье и смотрит, как будто проверяет, стал ли он легче. Или наоборот — крепче.
— А теперь, — шепчу, наклоняясь к нему, — готовься. Потому что следующий акт устроит тебе Лив. С розами. И с гитарой. Она подговорила Майло. Они даже табуретку нашли.
— Боже, спаси меня, — смеётся он.
— Уже спасла.
Роман только успевает выдохнуть после моего подарка, как дверь палаты распахивается, и вбегает Лив в платье с жирафиком и венком из искусственных ромашек.
— Папа, с днём рождения! Притворись что всего до этого не была и я только сейчас зашла! — кричит она и тут же бросается к нему обниматься. — У нас для тебя концерт! Прямо тут! Медсёстры разрешили, я спрашивала!
— Лив, подожди… — Роман смеётся, но она уже махает рукой за спину.
Следом в комнату заходит Алексей с табуреткой под мышкой и Майло с гитарой. Все трое выглядят так, как будто это не больничная палата, а сцена в центре деревни. Даже врачи выглядывают из коридора с заинтересованными лицами.
— Папа, это песня про героя. Про тебя. — Лив торжественно залезает на табуретку, поправляя венок. — Начинай, дядя Майло!
Майло кивает, проводит рукой по струнам — и мягкий, немного хрипловатый ритм наполняет палату.