Алексей неожиданно берёт второй голос, и вместе с Лив они начинают петь. Сначала чуть неуверенно, будто пробуют воду, но потом — всё смелее. Голос Лив звенит, как звонок на перемене, а голос Алексея — тёплый, низкий, с хрипотцой, звучит неожиданно уютно.
— Ты шёл по буре, но нашёл наш дом,
Ты стал опорой, стал для нас щитом.
И если мир вдруг дрожит под ногой —
Ты всё равно рядом, папа-герой…
У Романа стеклеют глаза. Он резко опускает взгляд, будто прячет от всех, как на миг сжались кулаки и подбородок дрогнул.
Я обнимаю его за плечи, прижимаюсь лбом к его щеке, и он чуть-чуть поворачивается, чтобы поцеловать меня в висок.
Когда песня заканчивается, весь медперсонал, стоящий у двери, аплодирует. Лив спрыгивает с табурета и с гордостью заявляет:
— Ну всё! Теперь ты точно выздоравливай. Нас дома торт ждёт.
Роман хрипло смеётся, обнимает её, а затем тянет руку к Алексею. Тот молча жмёт её, и в этот момент между ними больше, чем тысяча разговоров. Там — понимание. И, может, даже прощение.
Уже за полночь. Лив свернулась калачиком на кресле в палате, но Эрик бережно берёт её на руки.
— Я отнесу её домой, — шепчет он, не желая будить. — Пусть выспится. Она сегодня герой не меньше тебя, Ром.
— Спасибо, Эрик, — Роман кивает ему и тихо добавляет: — И за песню ребятам тоже спасибо.
Когда дверь за ними закрывается, наступает тишина. Теплая, почти интимная. Медсёстры больше не заглядывают, свет приглушён, и палата будто становится совсем другим местом — почти домом.
Я подхожу к его кровати, кладу ладонь на его грудь, прямо над сердцем, и мягко улыбаюсь.
— День рождения удался?
Он смотрит на меня с той самой искренней, немного ранимой нежностью, от которой у меня подгибаются колени.
— Самый лучший в жизни, Лея. Только потому что ты была рядом.
Я молча сажусь на край кровати, накрываю его руку своей. Его пальцы касаются браслета на моём запястье — того самого, с выгравированной надписью: “Ты — мой якорь. Я — твой шторм. Дом — это ты. Л&Л”
— Я думал, что у меня ничего не будет. Ни любви. Ни семьи. Ни права на счастье. А ты… ты взяла и всё это вернула.
Он притягивает меня ближе. Осторожно, потому что швы, потому что боль, но всё равно упрямо. Как будто боится отпустить.
— Я жив, потому что знал, что ты ждёшь. Потому что знал, что ты… — его голос хрипнет, — любишь меня.
Я киваю, прижимаясь лбом к его.
— И буду любить. Пока не выгонят из Хейвенриджа. А может, и потом.
Он смеётся, обнимает меня, дышит в волосы.
И в эту ночь, среди больничных стен, тишины и света приборов, я снова понимаю: где бы мы ни были — дом там, где он.
Глава 23: Девичник
Лея
Я даже не успела понять, как быстро пролетели эти месяцы. Казалось, только вчера я держала Романа за руку в больничной палате, а сегодня стою перед зеркалом с накрученными локонами, в кружевном белом халате, и слышу, как внизу девчонки уже открывают бутылку игристого.
— Лея! Спускайся! Пока Мэг не выпила всё вино сама! — крикнула Лайла.
— Я слышала это! — Мэг возмущённо фыркнула, а потом добавила: — Но ты права, спускайся!
Я смеюсь и бросаю последний взгляд в зеркало. На безымянном пальце поблёскивает кольцо, сердце замирает. Завтра я выйду за него. За мужчину, который перевернул всё внутри меня.
Внизу бардак — в хорошем смысле. Подушки разбросаны, свечи на полу, розовая гирлянда с надписью “Последняя ночь свободы”. Стол ломится от закусок, пирожных, клубники в шоколаде и, конечно, алкоголя. Грета притащила даже мини-шоколадный фонтан.
— Ну наконец-то! — Наталия вручает мне бокал. — За тебя, будущая миссис Харпер.
Мы чокаемся, и начинается настоящее безумие. Музыка, смех, танцы на столе. Кто-то приносит карточки с пошловатыми вопросами. Лайла проигрывает и признаётся, что влюбилась в парня с фермы. Мэг краснеет, когда я спрашиваю, не её ли это случайно Алексей. Она отмахивается, но глаза выдают.
— А ты, Лея? — говорит Наталия, подползая ко мне ближе. — Ты же знала, да? Что он — тот самый?
Я замираю. И вдруг всё в груди распахивается.
— Нет, — шепчу я. — Я не знала. Я боялась. Я думала, я просто спасаю себя… А он спас меня в ответ.
Я замолкаю. Потом усмехаюсь:
— А потом я поняла, что влюбилась в папу-бармена с холодными руками и горячим сердцем.
— Господи, ты как книжка, — вздыхает Лайла. — Ты обязана это сказать ему завтра.