На таможне в Домодедово его ждали. Голландскую макулатуру направили в органы, марихуану, само собой, конфисковали, а заодно и шедевры — без объяснения причин. Взятый с «легким» наркотиком, Коля молчал в тряпку и боялся лишний раз вздохнуть. И правильно. На Лубянке нестабильному (вот!) элементу пригрозили за употребление и распространение сроком на самой лютой зоне, где ему, «херу голландскому, жопу раздерут, как Робинзон козе». У мамы, где до отъезда проживал Ряба, произвели обыск, после чего полная сил физкультурница впала в кому. Бумаги тем временем признали абсолютно подлинными и основательными, Колю отпустили, а великий карлик с Монмартра сгинул в недрах прокуратуры с ее экспертными комиссиями. Мама скончалась у Коли на руках, не приходя в сознание и не дожив до пенсии.
Такова была первая попытка бегства от российской действительности в общей канве исторической драмы «Поиски самоидентификации Николаем Рябининым по прозвищу Ряба в России и за рубежом». Тайну своей гибели Иосиф Захарович Меламед унес, как говорится, в могилу. Кирсти написала Коле на так называемое «мыло», что в один из приходов с небывалой отчетливостью видела двух карликов, один из которых был, несомненно, «этот твой Лотрек», а второй говорил по-немецки и вообще сильно смахивал «на этого вашего Путина». Карлики прыгали по груди лежащего Меламеда и тянули его за язык. Что интересно, писала Кирс, мои глюки никогда не бывают фигуративными! Это что-то означает!
Остаться в Германии «у этих фашистов» (тоже хороша) нипочем не захотела Валька. Папа ее, видите ли, проклянет, не говоря уже о маме. А что ребеночек родится в нормальных условиях, а не в коридоре, где орет еще десяток баб… И Федька будет учиться в нормальной школе, а не в малине среди малолетних преступников со старшими братьями и папашами в законе!
Валенсия обладала принципами столь нечеловеческой силы, что если бы Кирсти увидела их в своих грибных грезах, то вряд ли оклемалась бы после такого кайфа. Коля надеялся, что беременная Валька оценит все преимущества симпатичной немецкой стерильности (хотя бы) и можно будет уломать ее на месте, тем более с помощью классного Курта с его бас-гитарой и группой «Hunny-ker», обстебывающих немецкий совок, а заодно и весь «дойчелебенстиль». Курт (дредды, войлочная шляпа, круглые очочки а-ля Леннон, ковбойские сапоги) деньги таскал в рюкзаке и доставал их оттуда комками. Он уж и с доктором договорился. Маргинальный барон отдал другу с пузатой фрау весь третий этаж своего маленького родового замка в верховьях Шпрее. Виза была у них двухгодичная. От Вальки требовалось только лечь и родить. А там уж постепенно…
Нет! Дедушка погиб на войне (тема отцова проклятья), а бабушку (страшное эхо женской линии) со всей семьей расстреляли в Одессе… Так это очень хорошо, — ляпнул Ряба не подумав — и схлопотал по морде. Послушай, ты не поняла… Все я прекрасно поняла, сукин ты сын. Только не надейся. На моем еврейском горбу ты в рай не въедешь.
И ведь не въехал! А эта патриотка рожала в роддоме имени Крупской по полной программе — со стафилококком, маститом, желтухой и разрывами, типа тех примерно, что сулили Коле на Лубянке (как Робинзон — козе). И еще смеет чего-то вякать о нестабильности! Отправить бы ее к родителям, и пусть там всем кагалом вскармливают грудью свои принципы и проклятья. Но Николай Рябинин любил детей, и не только своих, вот беда! И Валенсию, как мог, любил. И вообще был парень трепетный. Не любил, и очень сильно, он только одно: родину.
«Только в этой стране, — повторял он то и дело, — такие титаны, как Изволов и Веничка, могли спиться…»
4
Проект, который сложился в его бедовой голове, был таков. Ехать надо не в загаженные русскими страны типа США — Израиль — Германия и прочая Европа, а в дальние дали, где наших не видали (стихи). Власти таких регионов, как Новая Зеландия, Австралия, Южная Америка, пиарят свои земли, точно Беня Крик заневестившуюся Двойру. Просторы там — скачи три дня, ни одного человека, кроме кенгуру, не встретишь. А работать некому. По дешевке распродают ранчо и другие территории, и строй чего хошь, а то и готовое купи, если бабки есть. Коля врубился в интернет и обнаружил, что на южных островах Чили, где чистый хвойный воздух и прохлада, сотни гектаров сосновых и буковых лесов, невысокие остатки затопленных гор, Тихий океан и прозрачные реки — продаются и сдаются лесопилки. Состояние на такой лесопилке, прикинул он, делается на раз — дерева вокруг немерено, техника дешевая, а рабочая сила вообще дармовая. Режим демократический, первое место в экономическом рейтинге среди южноамериканских стран и 27-е — в мире… Государственный язык, Дунь, примечай, — испанский! (Между нами, Колю сразило, что Чили — одиннадцатая в алфавитном списке южноамериканских стран, не считая, подыграл он себе, двух колоний на «Ф».)
Подъемных на первое время, подсчитал Коля, если в аренду на двадцать пять лет, нужно не больше пятидесяти штук (баксов). Во где Лотрек-то сыграл бы свою историческую роль… Но — не в характере Рябы плакать по утраченному! Что мы, полтину не найдем, а, Валенсия? А за семилетку с лихвой все покроем, что ты! И счастье на всю оставшуюся жизнь! Свобода! Рай земной!
У Коли взмок седеющий чуб, большие треугольные ноздри страстно раздувались. Поверх хищно глодаемой куриной ноги Валентина смотрела в одну точку: на несоразмерно маленький рот арендатора. Она отгрызла хрящик, кинула Пирату, тщательно вытерла руки и губы. Закурила. За всеми этими действиями Валя не сводила глаз с разгоряченного сожителя. Ее кругленькие светло-карие глаза были абсолютно спокойны. Понять, о чем она думает, Ряба не мог. Валя так долго молчала, что он растерялся:
— Ты чего? Не нравится?
— Почему? Нравится. С Неметчиной не сравнить. И там ведь уже не Пиночет, нет?
— Ну какой Пиночет, он помер давно!
— А Че Гевара?
— Ты издеваешься?
— Нет, мудила грешный, это ты издеваешься!
Рыжие пружинистые патлы стояли торчком и шевелились, словно у Горгоны. Валентина нависла над столом, подобно глыбе мрамора, от которой следует отсечь все лишнее, а именно кружку с чаем, которую она держала в руке. Потому что в следующую секунду она с размаху запустила ею в стену и заревела сиреной:
— Почему я должна жить с идиотом, сорокалетним мудаком, и питаться этими мудацкими фантазиями Фарятьева! Я хочу нормальной, нормальной жизни, в своем доме, в квартире возле метро, чтобы дети ходили в одну школу, чтобы мужик ходил на работу и приносил домой зарплату, как у всех! Я хочу занавески, наконец, повесить свои собственные! Зеркало, блин, купить в раме! В ра-ме! Кастрюли тефлоновые! Лесопилка! Сучий потрох! Дровосек хренов! Ты вообще в руках держал больше ста долларов, чмо?
Коля никогда еще не испытывал со стороны любимой такого, скажем прямо, коврового бомбометания. Придя в себя, Ряба молча вышел из кухни, закинул на плечо рюкзачок и печально пробормотал:
— Эх, дурак… На кого тратил ум и сердце… Семь лет! Мещанка ты, Валя. Гусыня. А я, чтоб ты знала, такие деньги в руках держал, что вам всем — усраться, сроду не видать. Пошли, Пиря…
Пират радостным кубарем выкатился в прихожую, и дверь захлопнулась.
Явился Федя в пижаме, как-то по-взрослому, по-солдатски обнял мать:
— Не плачь, ма… Погуляют и вернутся… А почему ты не хочешь в эту Чилию?
5
Майя Михайловна гуляла с Клавдиком на Сретенском бульваре. Гуляла — громко, конечно, сказано. Старушка сидела на скамейке за спиной Надежды Константиновны Крупской (в порывистой фазе жизни, когда миловидная большевичка еще сама могла нарожать детей, а не только дать свое сомнительное имя родильному дому). Скотч-терьер Клавдий солидно семенил туда-сюда, там и сям метя красноватый песок аллеи. Майя Михайловна тревожно поворачивала за фланирующим песиком голову, что делало ее похожей на болельщицу пинг-понга в рапиде. Стоял светлый июньский вечер, цвела пыльная сирень. Гранитная дева отдавала дневное тепло, но Майя Михайловна по-стариковски зябла, закутанная в пальто с цигейковым воротником.