Деморализованный Коля поднимался с Пиратом от Трубной, куда в бессознательном состоянии зачем-то приехал на метро. В киоске возле театра современной пьесы хренов дровосек купил четвертинку. Он придирчиво ознакомился с репертуаром театра, не нашел ни одной пьесы Изволова и процедил: «Козлы…» Дойдя до Крупской, сел напротив старушки, следящей за скотчиком, свинтил крышечку и сделал большой глоток. Старушка бросила на него неодобрительный взгляд. Пират и Клавдий осторожно обнюхались.
— Клавдий, — строго сказала Майя Михайловна, — фу! Ко мне!
Но Клавдий весело прыгал на Пирата, отчего тот улыбался во всю пасть и легонько толкал малыша лапой.
Мизансцена показалась Коле (как раз дососавшему «маленькую») очень смешной. Он расхохотался.
Майя Михайловна вскинула голову, прищурилась…
— Не понимаю, что смешного? И потом, Саняша, почему ты опять пьешь в сквере? Ведь просила же!
— В смысле? — не понял Ряба. — Какой, пардон, Саняша?
— Ну ладно, хватит дурить. Пошли домой. Где костыли? И откуда этот пес?
«Э, — понял Коля, — бабуся-то отъехавши… Не дай Бог заблудится…» Он подошел к Майе.
— Вы где живете, мадам?
— Не валяй дурака, Изволов, — Майя Михайловна сморщила синеватые губы в улыбке.
Ряба наклонился, близоруко прищурился. Перед ним белело и тонко пахло пудрой старое, словно вуалью, покрытое морщинами лицо, выцветшие, явно в прошлом голубые глаза… В тех книжках, что принесла Валька, было много ее фотографий — невесты, а потом жены писателя Изволова, который не мог напиться с неприятными людьми. Она была очень красивая в молодости, Коля только забыл, как ее зовут.
Он довел старушку до дому и понял, что уходить ему нельзя. Вдова твердо стояла на своем — к ней вернулся молодой муж на двух здоровых ногах.
Коля рассматривал книжки, валявшиеся повсюду. «Маечке и Сане с любовью. Булат», «Маюша, Саняша, не вижу повода не напиться! Серг. Довл.», «Все мы не красавцы, кроме вас! Попов — с завистью», «Любимому со-бутыльнику, со-автору и со-седу. Что я без тебя? Гия», «Моим драгоценным Майе и Саше — благодарю за счастье дружбы. Белла»…
Из толстого тома Пушкина (Коля проверил, нет ли и там автографа) вывалился плотненький конверт. Заглянул — и поперхнулся: пачка стодолларовых купюр.
— Саняша! — позвала Майя с кухни. — Ужинать!
Между тем собаки, развивая счастье дружбы, носились по комнате, отнюдь для этого не предназначенной, пока не своротили одну из газетных башен. Тут у Коли вообще глаза на лоб полезли. Рухнувшие газеты оказались сейфом, откуда, трепеща, посыпались-полетели купюры, вообще никак не скрепленные, даже какой-нибудь там аптечной резинкой: серо-зеленые доллары, красиво перемешанные с голубыми тысячами, розовыми пятерами…
Кое-как Коля восстановил постройку, деньги же (совершенно потеряв голову и нравственный закон внутри нее), по примеру немецкого аристократа-неформала Курта распихал по рюкзаку.
Отправляясь спать, Майя попросила:
— Посиди со мной, Сашенька, я ужасно сплю последнее время… Все думаю — как ты будешь без меня? Ты ж даже не знаешь, где что лежит, где очки, где деньги…
Коля напрягся. Но старуха не выдала тайну трех карт, полепетала еще с минуту, вынула челюсть и тихо захрапела.
Ряба не успокоился, пока не нарыл ровно одиннадцать тысяч баксов. В окнах уже светлело, на розоватое небо, рождая неприятные ассоциации, налезало в конце бульвара здание «Лук-Ойла». Коля решил перекурить, но прежде заглянул к Майе. Вдова лежала тихо-тихо… Что-то уж слишком тихо. Взял с тумбочки старинное зеркало в ореховой рамке, поднес к синим губам… С ужасом вспомнил Меламеда с синей полосой на шее.
— Пиря, — шепнул, — уходим!
На солнечной улице ему еще долго мерещился скулеж бедного Клавдика за дверью.
Сейчас, как никогда, нужна была удача. На одиннадцатой по счету лавочке Рождественского бульвара сел и, зажмурившись, вытянул из рюкзака купюру. Оказалась тысяча. Глянул номер: 7791447. Две семерки и две четверки подряд — хорошо. 4 плюс 7. Тоже хорошо. С другой стороны общая сумма — 39. Глухо, как в танке. Коля решил испытать судьбу иначе: набрать номер купюры на мобильном. Если телефон ответит, загадал он, и это будет женщина, — ему повезет (он не знал точно, как и в чем, но уж какое-нибудь перышко да уронит жаркая птичка). Если же такого номера не существует, или абонент недоступен, или голос будет мужским, — ждет подляна. «Але, але, — запищала трубка детским голоском. — Ма, это ты?» Где же эта блядская мама в такую рань? — злобно подумал Коля, поднимаясь. Его блуждающий взгляд уперся в угол дома напротив. Две большие белые единицы на синем поле зазвенели, как спущенные с тетивы две стрелы.
Что интересно, Рябинин не испытывал никакого стыда, даже неловкости. Однажды в ранней юности он украл в довольно близком доме старую книгу, до сих пор помнит какую: академическое издание «Золотого осла» Апулея. Просто взял и унес. И продал в букинистический. Тогда как раз его Ленка — круглая коленка залетела, и нужны были деньги на аборт. Так он даже оценщику в магазине не мог в глаза смотреть. А хозяин «Осла», отец однокурсника, являлся ему во снах целую неделю, до крови царапая совесть то ли вилкой, то ли шпилькой.
А тут — ну ни малейшего раскаяния. Скорее всего, это можно объяснить тем, что Коля видел себя отчасти как бы наследником Изволова, поскольку чтил его, точно гуру. То есть — духовного отца. Кроме того, Майя умерла, а детей, он знал, у них не было. К тому же именно сейчас, как тогда с Ленкой, ему до смерти нужны были деньги хотя бы на дорогу до Сантьяго (идея лесопилки овладела им, как ментовка Женя, ехать он решил по-любому, хоть чучелом, хоть тушкой, хоть совсем один; а Валька-гусыня еще пожалеет, но он, так и быть, ее простит и выпишет к себе на остров Санта-Инес, когда станет окончательным миллионером).
На новой станции «Трубная» они с Пиратом сели в полупустой вагон, чтоб ехать к себе на «Чкаловскую». Коля немедленно заснул, задремал и Пират.
Псу снился черненький лохматый карлик на залитой светло-серым солнцем аллее (как известно, собаки видят мир черно-белым). Малыш говорил Пирату: когда у меня был хозяин, мы жили весело, у него тоже было четыре ноги, он, как и твой, любил пить из бутылочки на этой самой скамейке и разрешал мне бегать по газону. С хозяйкой стало совсем скучно, но если и она вдруг исчезнет, приходи за мной, один-то я пропаду. Само собой, отвечал Пират.
У Коли же, напротив, сон, по обыкновению, был в «красочных цветах» (так озаглавил Федька красно-зеленый «черчеж» велосипеда).
В этом сне ему, что характерно, явился тоже карлик. Маленький бородатый человечек в синих очках и синей же беретке. Штаны имел короткие, красные, с гульфиком и бубенчиками. И рожа совершенно продувная. Он скакал верхом на костыле и кричал Коле: «А твои где костыли, дровосек хренов? Без костылей на лесопилку нельзя!» Тут он оказался сразу непосредственно на лесопилке, которая являла собой хмурое подземелье с бетонными стенами в потеках сырости. Карлик сидел рядом, на узкой пионерлагерной кровати с панцирной сеткой без матраса и тянул к себе рюкзак, о котором Коля не забывал даже во сне. Он изо всех сил пытался вспомнить, как называли число одиннадцать, когда в детстве играли на даче в лото. Это, понимал Коля, было сейчас самым главным: что кричали, вытянув бочоночек «11». Тогда зловредный малыш небольно чем-то стукнул Колю по голове, и рюкзак, вырвавшись из Колиных рук, сам помчался прочь на коротеньких ножках. Карлик стрелял в него из костыля и блеял: «Меламе-е-ед… Меламе-е-е-ед!», продолжая барабанить Колю по темечку. Барабанные палочки! — вспомнил Коля — и проснулся.
У его ног скулил Пират. Тетка в фуражке с красным околышем постукивала Николая по макушке острым ногтем: «Эй, гражданин, не спи, замерзнешь! Поезд следует в депо!» Рюкзака не было.
6
Валя проворочалась в слезах всю ночь, а когда часов в восемь уснула, грянул Моцартом мобильный. Валя нашарила телефон, бубня: «Что, не выдержал? Лесоруб…»