— Валя! Валя! — запричитала трубка. — Это вы, Валечка? Валечка, горе какое!
Сердце ухнуло.
— Коля?! Что с ним? Кто это?
— Валюша, — нараспев ныл старушечий голосок, — горе у нас, детка… Телефончик вы мне оставляли, помните, на всякий случай? Вот он и случился, случай-то! Померла наша Майечка Михална… Я соседка, баба Оля, помнишь, Валенька, милая… Захожу нынче, у меня ключи, я в магазин ей хожу утречком, за хлебцем, кефирчик там, словом, по-соседски… В зале кавардак, будто упала она, что ль… Я — в спаленку… А она-то, голубка — лежит в кроватке, как ангел, и не дышит. Добралась, стало-ть, до кроватки, да и померла… — баба Оля всхлипнула. — Я энтого-то, Клавдя-то, взяла покаместь, но у меня ж две кошки, Валь, а кому его? Ты б энто, приехала б, а?
Валенсия растерялась. Очень жалко чудесную Майю, слов нет… Но что она поедет? Зачем? Федьку надо в школу, и Наточка…
— Сейчас никак не могу, баба Оля. Детей не с кем оставить. Вы извините… Может, вечером?
— Да что уж, мы понимаем… — было слышно, как старушонка поджала губки. — Кому мы, старые карги, нужны…
В это время щелкнул замок, и в комнату влетел ликующий Пират. Встал передними лапами на диван и приветственно облизал Вальке лицо. Коля вошел серый, как оберточная бумага в советском магазине. Лицо на нем, конечно, было — но лучше бы его не было… Продолжая прижимать к уху телефон, Валя вылезла из постели, обняла любимого, забормотала сквозь слезы: «Родной, зайчик, я уж думала… Нет, баба Оля, это я не вам. Приеду, да, да. Да, говорю!» — телефон полетел на диван.
Вошел заспанный Федька:
— Ну ма! Чего ты не будишь-то? Я ж проспал! — и, мгновенно сориентировавшись в ситуации, быстро предложил: — А давайте я сегодня не пойду? И горло чего-то болит…
Ночью одиннадцатая превзошла себя. Ласками, согласно романсу, буквально огневыми она своего лесоруба и обожгла, и утомила. Когда буря улеглась, и «чудовище о двух спинах» распалось на свои измотанные половины, дверь скрипнула. В щель деликатно протиснулся черный лохматый карлик.
Клавдий немного разбежался и впрыгнул на диван. Свернулся в ногах и принялся с чувством лизать торчащую из-под одеяла Валину пятку.
— Коляш… — Валя потрясла Рябу за плечо. — А в это твое Чили… Собак-то можно туда взять?
Но Николай Рябинин по прозвищу Ряба, только что прикоснувшийся к четвертой смерти и упустивший очередную жар-птицу, которую уже крепко держал даже не за хвост, а за ноги, за все ее одиннадцать ног, — крепко и безмятежно спал.
Бесконечная амальгама
Что может быть тягостнее наивной женщины тридцати лет? Только сорокалетняя наивная женщина.
Так рассуждал на лету поэт Кастальский, сковыривая неаккуратными ногтями крышечку-бескозырку с бутылки водки «Московская особая», которую купил себе в воздушную дорогу в гостиничном буфете с большой наценкой. Можно было купить и в гастрономе, дешевле, но Кастальский ненавидел продуктовые магазины в чужих городах, все еще нищие и пропитанные специальной большевистской вонью практически везде за пределами Москвы, даже в таком крупном и великолепном городе, как этот город-порт О., где кооперация с трудом только встает на свои хилые ножки.
С данной сорокалетней женщиной лет сорока двух, если вычесть косметику и прочие маленькие уловки, Евгений Адамович познакомился буквально накануне, в великолепном городе-порте, над которым сейчас набирал высоту. Оба оказались там по казенным надобностям.
Женщина обладала крепкой специальностью Петра Первого — корабел и проживала в одноименном бурге, стационарно работая в должности ведущего инженера на кораблестроительном заводе. В город-порт прибыла с целью осмотра вентилей в машинных отделениях стаи своих сухогрузов.
Евгений Адамович, как уже было отмечено, жил сочинением стихотворных произведений и присутствовал в городе-порте (или все-таки порту?) по приглашению черноморского пароходства, отмечавшего свой профессиональный морской праздник, День, допустим, флибустьера. Будучи богатой структурой, пароходство зазвало на праздник кучу всякого народа (за деньги), в том числе и автора популярной песни «Где ты, черноморская русалка, где теперь штормят твои глаза?». С этого шлягера, входящего в непременную обойму кабацкого репертуара от Куршской косы до Сахалина, Кастальскому который год капали мелкие денежки, спасая его порой от полной, можно сказать, безысходности и депрессии.
В ходе художественной части торжества Евгений и был женщиной-корабелом замечен и отмечен, хотя и не узнан. А между тем, давеча она холодно спускалась с ним в лифте в гостиничный буфет.
Итак, она звалась именно Татьяна. Осмотр вентилей в целом можно было считать завершенным. Довольная собой, сидя в отличном (и очень дорогом) «маленьком» платье среди белых кителей, словно муха в пачке рафинада, Татьяна совершила открытие Кастальского. Заунывное чтение поэта, его невыразительный голос, мрачные брови и размашистые рифмы увлекли ее дыханием какой-то иной жизни; намеком на некую тайную свободу… Она была корабелом с запросами; внимательно дослушав долговязого неопрятного человека в круглых очочках, как бы прячущего свой нелепый рост за страшной сутулостью (практически горб), Татьяна подумала, что неплохо бы с ним — ну, как это говорят, — познакомиться, что ли. При этом не надо забывать, что дома в Петербурге у нее оставался, прямо скажем, муж-коллега (совсем неплохой армянский мужчина-горнолыжник, по имени, как ни странно, Макбет, что для мужчин этой нации, впрочем, дело обычное), а также двое красавцев-полукровок пубертатного возраста.
В гостинице обнаружилось, что номера у них на одном этаже — буквально через стенку. Татьяна сама по себе женщина была прямая, а после банкета у моряков и вообще осмелела: возьми да и зайди к Кастальскому по-соседски за ножом, несмотря что заполночь. Незатейливый мотив был правильно расценен поэтом как чистая условность и вызвал улыбку. Вернее даже усмешку. Усмешка оказалась неприятной. Да и сам поэт, будем откровенны, не особенно радовал собеседника обаянием, являясь человеком сумрачным, презрительным и равнодушным к каждым отдельным людям. Он внимательно прислушивался к себе и знал себе цену. Цена была высокой.
Он и не подумал привстать с кресла. Креслице было низкое, неудобное, отчего острые колени Кастальского почти достигали его острых ушей. Длинные руки болтались между ног, и во всем тощем облике с этой напряженной сутулой холкой было что-то дикое, хищное. Волчье.
Небритое лицо разрезали две глубокие вертикальные борозды — вот, собственно, и вся улыбка (усмешка). Глядя на него, невозможно было предположить, что этот волчара с неряшливой, татарской какой-то бороденкой способен, ну, скажем — к напряженному поиску оптимального слова, и словом этим может быть, допустим, «амальгама». Впрочем, зубы Кастальский имел крупные (волчьи) и хорошо очищенные. Рубашки стирал редко и никогда не гладил.
— Нож? — осклабился Кастальский и насмешливо глянул на гостью поверх очков в тонкой оправе, совершенно лишних на его волчьей роже и чудом державшихся на самом кончике носа. — Нет проблем. Водочки-то выпьете?
— Выпью! — расхрабрилась Татьяна-корабел.
Глотнув водки, Кастальский положил руку Татьяне на правое колено, высоко открытое по случаю складных, как отмечала общественность, ног.
…Боролись, как нанайские мальчики: неторопливо и декоративно. Татьяна жесткие руки Кастальского всячески отвергала, плотно сдвигала колени и отворачивала рот. Рот, однако же, помимо ее воли раскрывался, и грубый Кастальский целовал ее, как хотел, колол своей дурацкой бородой и погружал хищный клюв в Татьянины волосы, темно-седые у корня. «Ну брось, ну давай…» — сопел Кастальский. «Не хочу я, понятно тебе, не-хо-чу!» — громко и убедительно шептала Татьяна, прижав губы к хрящеватому уху поэта. «Только, ради бога, молчи», — приказал Евгений, да так вдруг нежно, что Татьяна обмякла. И вышло довольно хило. Так называемый Макбет был куда грамотнее, он был большой армянский мужчина; другие габариты, другая фактура — привычка. Тонкие кости Кастальского, его покатые плечи и узкие бедра слишком напомнили корабелу ее мальчиков, которых она еще два-три года назад купала. Тощий, длинный Кастальский озадачил Татьяну, ей было как-то неудобно обнимать его за шею, выпуклая спина мешала, но руки при этом не находили опоры.