Легким ветром Кастальский пронесся сквозь корабела, едва взбороздив ее лучезарную гладь, — и как бы отключил связь, дал отбой, пережив радость не более сильную, чем при утолении жажды. Хорошая сигарета доставляла ему существенно больше удовольствия. Немедленно прекратил, уставший и сонный, рыскать своими уверенными руками и пробормотал сквозь сон: «Ну чего ты, все же отлично».
Все было вовсе не отлично. Татьяна всхлипнула и резко, отчетливо, как при магниевой вспышке, вспомнила своего выдающегося Макбета в снежном ореоле. «Какого черта… Мы же с вами совершенно чужие люди…» — опираясь на локоть, она зорко вгляделась в хмурое лицо, запрокинутое рядом на подушке и свистящее своим наглым носом. «Сильный аргумент», — скрипнул Кастальский и захрапел окончательно.
Утром Кастальский постучался к ней в номер и сказал без улыбки: «Вы просили нож? Вот, пожалуйста».
В аэропорту «Пулково» Макбет выделялся из толпы неистовым взглядом и кирпичным горным загаром.
— Что вентили? — спросил, целуя.
— Вентили ни к черту, — честно ответила корабел. — У тебя лучше.
— Ай, джан! — расхохотался Гамлет, он понимал простые шутки. Глядя на его сахарный оскал, Татьяна внутренне содрогнулась.
Отпировав положенное в финской спальне, по обыкновению слегка гордясь собой и простодушно принимая неконтролируемые реакции жены за восторг, — коллега доложил:
— Путевки дали на июль, нам десять процентов, пацанам за пятьдесят. Горбунов уходит на пенсию. Белье получил.
— Звонили?
— А, джан, насчет маминой квартиры: согласны на доплату.
— Скажите пожалуйста, они согласны! Да кто бы с ними без доплаты стал разговаривать! Странный народ, ей-богу…
— Ну, мама, много раз. Много-много… Зачем, говорю, звонишь, утром уже говорили! Нет, звонит, а потом обижается. Старенькая, слушай! Ничего не помнит. Я говорю: мама-джан, будешь жить с нами. Нет, говорит, зачем с вами, у меня дом в Дилижане, совсем, слушай, не соображает! Какой Дилижан? Что говорит?
— В Дилижане хорошо… — Татьяна зевнула. — Что-нибудь еще?
— Еще? Да, сегодня, как раз перед моим уходом — Касталевский что ли… нет, как его… в общем, из Москвы какой-то, на «К».
Татьяна рефлекторно погладила мужа по животу.
— На «К» из Москвы? — она пожала плечами. — Чего хотел?
— Спрашивал, нельзя ли тебе заказать субмарину.
Коллега исполнил вдоль позвоночника жены то, что у пианистов называется «глиссандо», утвердился и повторил набег.
Выходя из ЦДЛ, Кастальский закурил и не успел избежать встречи с Лианой Пачкория, грузинской поэтессой (из мингрельских князей), чьи тексты он пару раз неосторожно перевел. Подстрочники были выполнены самой Лианой и выглядели, как сочинения отличницы. «В нашем дворе, — писала Лиана, — растет гранатовое деревце, и его лепестки, словно брызги вина, падают на землю. Соседки будят меня по утрам веселыми криками с балконов, а маленький мальчик Ираклий, похожий на ангела, с улыбкой смотрит в мое окно…» Кастальский тогда, как и сейчас, закурил и, с ненавистью зажав сигарету в зубах, кривясь от дыма и круглых букв, злобно отстукал: «Там осыпается гранат, кричат соседки, словно цапли, там на горшке сидит Ираклий, и ангелы тот двор хранят». Лиана пыталась возражать против горшка, но стихотворение вошло в худлитовскую антологию грузинской поэзии, и благодарная княжна на две недели забурилась с Кастальским в люкс Дома творчества на Пицунде, где потрясла неприхотливого Евгения сенсационным темпераментом, а в перерывах, словно скинувшая камуфляж царевна-лягушка, выпускала из рукавов все многоцветье высокогорной кухни.
С тех пор Кастальский старался избегать переперченной Лианы. На ее частые междугородние звонки отвечал без запинки и вариаций: «Солнышко, ты поймала меня в дверях! Опаздываю на самолет, родная, прости!»
Лиана обрушилась на Кастальского, как барс. Он выронил сигарету и закричал: «Солнышко! Боже, как я рад! Черт побери, вот жалость-то: времени ни секунды! Через час — поезд!»
Лиана сконцентрировалась и, как лассо, метнула петли своего имени, цепко обвив Кастальского. Он явственно уловил глухой рокот каннибальских тамтамов.
Через полчаса, сидя, а если честно, — лежа в номере гостиницы грузинского постпредства на улице Палиашвили, чья великая тень, казалось, вдохновляла Лиану на истинно оперную феерию любви, спеленутый до состояния полной капитуляции, — Евгений настаивал, что провожать его не стоит, тем более что билета у него еще нет, и не известно, не застрянет ли он на вокзале. Гордость не позволила Кастальскому уйти, как говорится, по-английски, пока княжна плескалась в душе.
Короче, вместо того чтобы, согласно мечте, вынуть из холодильника бутылку пива, окружить себя уютом в виде стакана, пачки сигарет, бутерброда с бужениной и телефона; включить телевизор и с трепетным томлением следить за траекторией мяча, изысканной и точной, как на чертежах Леонардо да Винчи; вместо тепла и покоя, дивана и релаксации, вместо космоса настольной лампы и ночного стрекота пишущей машинки; и полной пепельницы, и пустого стакана; вместо счастливого вечера, о котором суетный Кастальский мечтает каждое утро, к закату сворачивая своей мечте цыплячью шею и швыряя ее под колеса обстоятельств, — он и на этот раз мчался в компании совсем не нужной ему страстной женщины по сырой, стылой, облетевшей Москве в той последней стадии безнадежной убогости, какая настигает город в одиннадцать вечера в ноябре, и туповато производил в уме подсчеты (к которым приглашала табличка рядом с портретом таксиста Кухаренкова Анатолия Фомича), не в силах постичь, что означает требование привести трехпроцентный коэффициент в десятикратное соответствие с показаниями счетчика.
Тьмы и тьмы у касс обнадежили Кастальского: не жди, мол, солнышко. Однако аккуратный, как сейф, паренек притерся к нему прочным плечом и дружески шепнул: «До Питера надо?»
— Да-да! — неожиданно обрадовался Кастальский. — То есть нет… То есть я хочу сказать… — он окончательно растерялся под перекрестными взглядами барыги и княжны.
— На «Стрелу», СВ, — тихо соблазнял тот.
— Сколько? — спросила деловая княжна.
— Полторы.
— Полторы чего? — недопонял Кастальский.
Парень усмехнулся:
— Гляди, командир. Дешевле не возьмешь.
При грузинке торговаться было немыслимо. Кастальский, ощутив вдруг ватное безволие, как во сне, сунул парню тысячу и еще 450 полусотками. Лиана, восторженно щебеча, приняла участие в сделке. От бредовости происходящего темнело в глазах. Их буквально заволакивало тошнотной пеленой. В купе Лиана сорвала еще пару поцелуев. Красный бархатный бант, стягивающий волосы в пышный хвост, делал ее похожей на пони с низким крупом. На миг Жене представилось, что она едет с ним. Он едва не потерял сознание.
Кастальский пронзал ночь в северо-западном направлении. Ему хотелось плакать. До спазмов жалко было полутора тысяч. Колеса строчили, как время. Время уходило безвозвратно. Без-воз-врат-но! — вдруг остро осознал Кастальский, ощутив эту непоправимость почти физически. Время прошивало его, как Александра Матросова. Надвигалось сорокапятилетие. За сорок пять лет Евгений не научился владеть ситуацией. Волны обстоятельств, и даже не крутые океанские, а вполне пошлая рябь от проходящего катера, язычки скромного прибоя — увлекали его, тянули на глубину, слизывали, как цинично брошенный на ночном пляже презерватив. Он всегда шел, трусил своей волчьей трусцой, чуть забирая вбок, — куда звали, даже не слишком настойчиво; не отказался ни от одной, самой завалящей, связишки ради любви, работы или, допустим, заработка. А также — ни от одного, самого ничтожного, заработка ради мучительной благодати в космосе настольной лампы…