Медведь, в смысле муж Макбет, поднял трубку.
— Тебя… Подойдешь?
— Нет, конечно, я же тут только судомойка! Так тебя мама учила? У вас ведь женщина — прислуга, а прислуга телефоном не пользуется! А? Какой у меня регламент, а? Киндер-кирха-кухня? Что? И по телефону уже нельзя поговорить? А мамочка переедет — вообще меня на антресоли сошлете, а?
Перспектива жизни на этой линии огня — между дряхлой, но властной армянской мамой во цвете маразма и любимой русской женой в пленительной фазе возрастных атак — исторгла из медвежьей груди Макбета тяжкий вздох. Стараясь не шуметь, он принялся осторожно собирать осколки.
Татьяна поспешно высморкалась, помахала перед глазами ладонью, хотя была, безусловно, незрима для электромагнитных волн, и удалилась, волоча за собой шнур, в спальню, где и зашелестела.
Минут через десять, посвежевшая, она скользнула в гостиную (так и не сумела отучить Макбета от омерзительного слова «зала»), поцеловала мужа в макушку (ни намека на лысину) и задумчиво сообщила:
— Пойду пройдусь.
Макбет, напрягшись перед телевизором, предостерегающе поднял палец. С экрана обиженный голос с резким акцентом извещал о митингах и демонстрациях в Ереване, звучало какое-то полузнакомое слово «Карабах». Что-то феодальное?
На ходу заматывая шарф, Татьяна хлопнула дверью.
Она была взволнована. В это трудно поверить, но Кастальский оказался, как ни нелепо, первым мужчиной, совместно с которым Татьяна запятнала семейную честь. Притом в командировке, что содержит налет некоторого терпкого кича и освежает подопревшую душу технического интеллигента.
Они молча шли вдоль канала Грибоедова. Кастальский держал Татьяну под руку и глядел прямо перед собой. Боковым зрением он отмечал косые взгляды, которые украдкой, как ей казалось, девушка на него метала.
— Исключительно красивый город, правда? — соорудила, наконец, Татьяна вопрос на диво. Золотые крылатые львы на горбатом мосту недовольно и презрительно хмурились в пространство: точь-в-точь Кастальский, черт бы его побрал. Татьяна в смущении перевесилась через перила. По каналу острый ветер гнал поземку.
— Это здесь, что ли, Лиза Германна ждала? — высокомерно усмехнулся Кастальский: с одной стороны, по адресу дуры-Лизы, а с другой, как бы экстраполируя ее глупое и раболепное поведение на женщин в целом, не исключая и Татьяны. Довольно сложная и обидная интонационная цепочка. — Тоже мерзла, поди. Погреться бы, а?
Быстро, по-деловому зашагали к Невскому. Кастальский решительно тормознул у железнодорожных касс: «Погреемся?» Сели в кресла. Кастальский взял Татьяну за руку, сжал, набрал воздуху, — но промолчал.
— Вам не нужен билет? — спросила вдруг Татьяна с неуместным возбуждением. — У меня тут знакомая работает, если только смена ее…
— Нет-нет, — испугался Кастальский. — У меня есть, спасибо.
— На когда? — испугалась Татьяна.
— На… сегодня.
— На «Стрелу»?
Решились — и взглянули друг на друга. «Какой жалкий…» — подумала Татьяна в точности словами Володи Лескина. «Надо же, мордочка-то совсем воробьиная… — расстроился Женя. — До чего ж они все похожи на этом болоте! И носик-то красный, да и мокрый небось. Надо же».
— Ну, пошли тогда? — Таня высвободила руку — тихо вывинтила из окоченелой хватки Кастальского.
Встреча, безусловно, заходила в тупик. Ноль физиологических реакций, да и негде.
— Может, в кино сходим? — докатился Кастальский.
Но тут Татьяна по-детски, снизу заглянула ему в лицо — совсем, как дочка Даша, и Евгений Адамович увидел ее прозрачные — в общем-то, довольно замечательные — глаза: в обложном болотном тумане расчистился клочок неба.
— А давайте, знаете что? Давайте поедем к морю!
— В каком это смысле? — ужаснулся Кастальский.
— Да тут недалеко! Полчаса на электричке — и залив. А?
Ах, ну да. Залив. Балтика, конечно. Кастальский совсем не ориентировался в этом чухонском зазеркалье. Действительно, море. Даже забавно. Забавно и поэтично. Но все же на редкость дико, глупо и ненужно.
— Да ты романтик, — улыбнулся Кастальский и закинул Татьяне за спину размотавшийся шарф. Было в этом движении что-то невыразимо интимное.
Таня покраснела. Все-таки он страшно смущал ее, ведущего инженера-кораблестроителя. И это вдруг его «ты»… Буквально до дрожи в губах и слабости в коленях.
Над твердью залива выл, как живой, ветер. Как стая волков. Бесконечная белая пустошь выглядела крайне безнадежно. Стужа, как в аду: пекло — ведь это так, литература. Настоящий ад, конечно, — это железный, синий мороз, ледяные пилы ветра и безотрадная равнина без единой вертикали.
— Тебе не хочется завыть? — спросил волк Кастальский.
Лютый простор принес почему-то облегчение. Прислониться к щуплому боку, обнять за плечи: и очень просто. Кастальский развернул окоченевшего корабела к себе лицом, целовались минут пять. Ужасно хотелось в уборную.
— Забрал бы меня в Москву, — бормотала Татьяна — снова совсем как Даша.
— Я женат, — зачем-то соврал Кастальский.
— Там, в краю далеком, есть у меня жена… — засмеялась Татьяна. — А мне приснилось сегодня, что у меня муж — медведь.
Таня замерла. Так, началось. Ну вот и славно. Веская причина свинтить от Макбета.
Дома, впрочем, личная жизнь стремительно сдавала позиции под натиском общественной в форме довольно остросюжетного кавказского базара. Макбет по-армянски орал в телефон, судя по уровню звука — по межгороду. Сквозь чужую речь прорывалось опять это феодальное слово «Карабах», и еще «рейс», «план», «заказ», «комитет» и неожиданное, совсем не свойственное корректному Макбету звукосочетание «эбанамат». На диване, широко расставив короткие отекшие ноги, сидела свекровь. По-птичьи склонив голову в низко повязанном черном платке на голос сына, она мелко кивала, как бы одобряя каждое слово, включая «эбанамат», но вряд ли улавливала хоть тень сути. Над старухой, держа ее за плечи, возвышался невероятно костлявый человек, похожий на марионетку армянского царя: с длинной волнистой черной бородой и раскаленными глазами. Кисти, которыми он прикрывал бабушкины плечи, поражали размером и красотой. «Макбет, брат! — возвещал он по-русски. — Что болтаешь! Я специално за тобой прилетал! Ты армянин или ты кто! Комитет не спит четвертый ночь!» Макбет, прикрыв трубку рукой, таращил глаза и шипел, как Змей-Горыныч: «Зачем говоришь! С завода как уеду?! Не своди с ума, Ашот-джан!» Тринадцатилетний Сурик, нацепив наушники, дергался перед зеркалом, как бы пытаемый электрическими разрядами средней силы. Пятнадцатилетний Виген топтался возле отца и ныл на одной ноте: «И я с тобой, а, ну папа, я с тобой, ладно, па…»
— Что здесь происходит? — строго спросила Татьяна.
Макбет махнул на нее рукой и прошипел что-то вроде «пошла, пошла…»; и вновь заорал в телефон свое «рейс-план-заказ-комитет-эбанамат».
— Что-о? — обомлела Таня. — Кто «пошла»?
— О, здравствуйте, Таня-джан! Простите, о простите, вы так тихо входила! — армянский царь склонился перед ней в марионеточном поклоне и коснулся волнистой бородой замерзшей руки. — Простите за вторжение, я Ашот, Ашот Манукян, я член Карабахского комитета, я прилетал сегодня, только что, мы с Макбет срочно летаем на Ереван, он уважаемый человек, такие люди должны быть со своим народом, Таня-джан, нет? Я не прав?
Бабушка, лишившись опеки дивных рук Ашота, свесив ноги, вдруг завалилась корпусом на диван и наставила на Таню черный кривой палец, беззубый рот разъехался, собрав лицо в бархатные складки. Она тоненько запела: «Аревик, аревик!»
— Она говорит: «солнышко»… — смутился Ашот.
Таня пожала плечами и принялась стаскивать сапоги.
«Аревик, аревик», — чирикала старушка. «Эбанамат!» — гремел Гамлет. «Па, и я с тобой…» — ныл Виген. «Надо быть с народом!» — бил крыльями Ашот…