— Послушайте, гражданка, прекратите психовать, — вступился Дантон.
Фаина дернула мужа за рукав: «Не спорь, больная ж на всю голову…» И с улыбкой закивала:
— Конечно, гражданочка, ваша, вылитая буквально.
Девочка на руках чернявой Кошкиной сияла белизной, как японская чашечка, и волосики, чисто золотые стружки, отбрасывали на лобик и щечки персиковую тень. Ангел и ангел. Без натяжек.
— И спасибочки, милая. А раз вы такие любезные, то вот мой вам бесплатный совет: сыночка Карлом назови. И будет вам счастье.
— Отстань от людей, Настасья! — прикрикнула паспортистка. — Ей-богу, доведешь, вызову милицию!
— А не хочете — хозяин, конечно, барин, — наседала баба с ангелом. — Вы, главно дело, в гости меня позовите, будете ж гулять крестины-то, по русскому обычаю? Вот и позовите, я подарочек мальчику вашему принесу. А не позовете, все равно подарочек вам будет. Другой, конечно, похуже.
Еле отвязались.
Про чокнутую бабу скоро забыли. На сокровище свое, Матюшу, не могли буквально нарадоваться и налюбоваться. С пацанами по дворам не ошивался, раскраски раскрашивал, игрался в машинки, копеечки копил: аккуратненько собирал по дому и улицам мелочишку и — в кошечку. Глиняную эту тварь с прорезью в спине, с розовым бантом и развратной мордой подарила Матвею на улице какая-то прохожая тетка с малышкой. Собственно, именно малышка и подарила. Несла, прижав к груди, а увидела Мотю, улыбнулась светло и отдала. Только он рот открыл — спасибо сказать, — как обе исчезли. Оп, и нет.
Копил, значит, копил денежки, а в возрасте примерно двенадцати лет перестал расти.
Ломанулись по врачам, напичкали парня таблетками, от которых у него поперли толстые вороные усищи и густые волосы под мышками, — да и плюнули. Ну не растет и не растет. И что теперь? В общественной и политической жизни не участвовать? Тем более в рубашке. Папаша Цветков (вымахавший до метра 73-х) так сынишке и внушал, подобно Суворову: «Ты, Мотька, бери не числом, а умением!».
И Мотя старался.
Сперва пошел по строительной части. Но за кульманом было ему несподручно, а на стройплощадке, куда Матвей после техникума явился прорабом, рабочие его плохо видели за строительным мусором.
И тогда занялся он бизнесом, в котором рост не играет решающей роли. Мотин талант и, пожалуй, отчасти гений проявился в ситуации, про какую в том же народе говорят, что нет худа без добра. Дантон, козлина старый, влюбился в дуру из салона красоты — косметичку или маникюршу, что-то в этом роде, и развелся со своей Фаиной, которая к этому времени представляла собой практически шар. Но суть не в этом.
Площадь. Площадь надо делить, вот какая холера! Нет у девицы площади, поскольку армянка из Баку, на съемной живет, и хозяева возражают против увеличения жильцов за счет мужского поголовья.
И этот миниатюрный Мотя проделывает серию маневров. В результате у него с матерью образуется двухкомнатная квартира в центре их индустриального города, а папаша с молодой идиоткой оседают хотя и у черта на рогах, но тоже в двушке с удобствами без лифта. Это при исходных округленно тридцати метрах в коммуналке!
И так ловко Матвей Цветков приноровился манипулировать пространством, что вскоре у него отбоя не стало от желающих разъехаться или съехаться в связи со смертью какой-нибудь там древней бабушки, или рождением очередного безотцовщины, или, наоборот, вследствие законного неравного брака, или стремительного распада семьи — да мало ли! В общем, оказался этот Мотя шустрым, как веник, и со временем стал вполне уверенно посредничать при торговле недвижимостью. А в пору расцвета дикого российского капитализма открыл ипотечный банк. Шарообразная Фаина возглавила в нем отдел кредитов, сообразно своему навыку и профессии бухгалтер.
Все, в общем, устроилось великолепно. Огорчало Фаину лишь одно. Сына фактически не замечали девушки. Даже не очень молодые, разведенные — то есть безнадежные с точки зрения прочной связи по любви и расчету женщины, даже инвалиды детства и труда, хроники по диабету или там психиатрии — обращали на него ноль внимания.
Естественно, став банкиром, Матвей прибегал к платным сексуальным услугам, посещая специально оборудованную баню-сауну. Девки там — что буренки в швейцарских Альпах. Отборные. Шустрый Мотя достигал успехов и на этом поприще, то есть был, как выражаются все в том же народе, маленький, да ёбкий. Но не находил паренек утешения в продажной любви, сжигаемый, подобно многим коротышкам, печально известным «комплексом Наполеона». В частности, ни с того ни с сего, приспичило ему баллотироваться в мэры.
Промышленный город, где проживал Цветков, вырос еще при царе Горохе вокруг оружейного, впоследствии оборонного, завода. Другими словами, этот завод, производящий продукцию секретного профиля с целью обеспечить населению спокойный сон и мирное небо, являлся и по сей день является градообразующим. Ясно как день, что главным соискателем был, конечно, не банкир Мотя, а директор завода Бровкин Авдей Авдеич. И не только потому, что Авдей Авдеич — городская знаменитость, в то время как Мотя популярен исключительно в радиусе борделя и старых клиентов квартирной биржи. Но еще и потому, что анкета у господина Бровкина — буквально на зависть и назло врагам, на радость людям: русский, с высшим образованием, потомственный оружейник, женат, отец троих детей, не говоря уже, что бессменный депутат местного совета четвертого созыва. При таком конкуренте Моте светило на выборах не больше, чем в баскетболе.
— Что ж делать прикажешь? — спрашивал раздраженно Мотя у своего так называемого политтехнолога, журналиста Фимы Бисовича.
— Больницу бы, что ль, открыл бесплатную… — зевал ему в лицо начитавшийся американской литературы наглец Фима. — Как минимум.
— А максимум? — и Мотя щурился, примериваясь, как бы захерачить дармоеду в его курчавую башку чернильницей.
— А максимум — жениться надо, Цветик. У меня, кстати, невеста есть для тебя — пальчики оближешь.
Нет вопроса: построй Мотя хорошую больницу, а еще лучше, роддом в городе, специфически живущем за счет оборонки, где каждый квартал не меньше дюжины-другой новорожденных привычно выкашивает стафилококк и гепатит С, — его рейтинг поднялся бы до небес. Но кандидат не искал простых путей.
И пошел он туда, куда повлек его за собой лукавый щелкопер — в лучшую из четырех гостиниц города, отель «Выстрел» (на балансе завода), где трудились девушки, не охваченные сауной, где останавливались интуристы и чистый торговый люд, а также гастролеры.
Сели они в отдельном кабинете за столик, накрытый на три персоны, Бисович распорядился насчет напитков и прочего… Плюшевая портьера чуть заметно шевельнулась, и, словно экзотическая бабочка, впорхнула крошечная женщинка. Золотой дымок кудряшек вокруг фарфорового личика, голубые глазки навыкате, синий шелк длинного платья вздувается парашютом… «Фея! — задохнулся Мотя и непроизвольно щелкнул зубами. — Феечка…» Фея раскинула ручонки в широких рукавах и прозвенела нежно:
— Какие люди без охраны в нашем городке! Добрый вечерок всей честной компании! Давно ждете? Ой, шампанское, обожаю! Скорей, налейте, налейте, а то трубы горят, аж прям вся вспотела!
Матвей Дантонович вышел из-за стола поцеловать кукольную ручку. Чудесная дама едва доставала ему до плеча.
Клара Флокс, звезда труппы лилипутов, пила как лошадь, не пьянея. Шампанское лакировала текилой, закрепляла коньячком и на сладкое лакомилась ликером «Амаретто». Она звонко хохотала над старыми анекдотами, вообще радовалась всему от души. В конце вечера, не чинясь, спела несколько механическим, но милым голоском песню «Васильки». На словах «бедная Оля не дышит» невеста развязно и недвусмысленно Моте подмигнула.
Ночь напролет они гонялись друг за другом по кровати, Клара пищала, кусалась и называла кандидата в мэры «мой паучок». О себе рассказывала с охотой и врала, похоже, через слово.
Родилась в этом городе. Мать, когда выяснилось, что дочь — лилипутка, сошла с ума, и Клара росла в детдоме. Там ее изнасиловал воспитатель, а потом старшие мальчики. Удочерил Клару директор цирка, и она стала его любовницей. В цирке полюбила лилипута Марика, Марчелло (из бродячих итальянцев, цирковая династия). Они сбежали и стали выступать вдвоем. К ним примкнули еще несколько «пупсиков» (так она выразилась), образовалась труппа «Марчелло и сыновья», работают по контракту. Мы, пупсики, сказала Клара, ребята веселые, добрые, только живем мало, редко кто доживает до пятидесяти. Сам понимаешь, некогда нам заниматься этой вашей херней.