Другими словами, из Софы планомерно готовили классическую стерву. И потому вдвойне приятно, что выросла она не какой-нибудь там гадиной, а вполне доброкачественной девочкой с веселым нравом и скромными запросами. Возможно, именно потому, что являлась «кесаренком», лишенным честолюбия и пагубных стремлений. И эти счастливые свойства характера обеспечивали Софочке всеобщую любовь на разных этапах жизни.
Единственной проблемой, которая нарушала окружающую гармонию, была болезнь престарелого Папусика. Слава богу, не рак, не Альцгеймер и даже не какая-нибудь там мужская беда в виде аденомы. Папусик страдал аллергической астмой, что исключало присутствие в доме всякой фауны, особенно кошек. Кошки же, на беду, были Софочкиной страстью. Гладя и прижимая к себе помоечную нечисть, которой в ее родной Одессе больше, чем барабульки в Черном море, девочка впадала в экстатическое состояние. Она почти не ходила в школу, непрерывно лечась от лишаев.
— Лучше умереть, — сказал самоотверженный Папусик, — чем смотреть, как страдает ребенок.
И подарил обожаемой дочке котенка, белого и голубоглазого, как флаг государства Израиль.
Малышка заплакала от счастья. Папусик тоже плакал, сморкался и заходился дикими приступами кашля, пока не стал форменным образом помирать от удушья. Кошечку пришлось отдать, а Софочка написала свое первое стихотворение:
Но жить приходилось, тем не менее, «без кошок», потому что папу добрая Софа любила все-таки больше.
В институт она не поступала. Переводила свои мечты о кошках в область лирических рифм и ждала, что рано или поздно на нее свалится какое-нибудь приятное дело. И оно-таки свалилось. Плывя по воле незначительных волн, Софочка невзначай прибилась к одному коллективу — действительно, на удивление милому, хотя и женскому: безвредные, с легкой придурью тетки, помешанные на кошках и собаках, клепали маргинальный журнальчик «Любимец», в котором не было места ни политике, ни стихийным бедствиям, ни криминалу, ни даже сиськам — а была налицо только верная дружба и всякие симпатичные забавности. Софочка вкатилась в эту утопию, как в лузу.
Работа давала девушке возможность не только печатать свои стихи о кошках, но и входить с ними (кошками) в различные взаимоотношения. Впрочем, это только растравляло ее раны. Между тем, уйти от стариков-родителей и жить своим домом, где можно было завести хоть десять кошек, самой платить за коммунальные услуги и ходить на базар, ей даже в голову не приходило.
Как-то раз Софа брала интервью у одного капитана, прекрасного обветренного мужчины, хозяина изумительного невского маскарадного — огромного, как аэростат, серого котяры по имени Капитан (что может внести легкую путаницу) с васильковыми глазами, точно такими же, как у самого каперанга. Это был очень знаменитый кот, главный производитель породы в Украине и России. У человеческого капитана тоже было немало детей в разных городах и странах. Оба производителя смущали Софочку своими роскошными наглыми взглядами, и кот, как бы от имени хозяина, терся бархатной мордой о девушкины лодыжки.
Капитан, со свойственной котам интуицией, прочухал, какое неотразимое впечатление он произвел на барышню, и всячески закреплял победу. С тяжелой грацией вскочил ей на колени, опираясь лапами о плечи, лизал шершавым языком щеки и стонал от удовольствия, когда маленькие нежные руки почесывали ему под челюстью и за ушами.
— А с кем же Капитан, когда вы в рейсе?
— Вот это наша главная проблема, с тех пор как умерла жена. Пробовал взять его с собой, но у него, как поднялись на борт, начался нервный припадок: икал, блевал, пардон, и все такое. Пришлось прямо в порту отдать его жене первого помощника. Славная женщина, дом с садом на 16-й станции, райская жизнь… Так этот паршивец за два месяца облысел от тоски. Еще пару раз оставалась моя сестра. Ну что? Изгадит всю квартиру, доведет сестру до криза — такой вот экземпляр. Скоро год, как жены нет, совершенно не знаю, что мне делать. — И капитан весело и как-то вопросительно посмотрел на Софу.
— Наверное, жениться надо? — бойко предложила девушка в ответ на этот немой вопрос.
— Так на ком, милая вы моя? Надо ж, чтоб Кап ее полюбил! А эта сволочь (пардон) ни одну бабу на порог не пускает. Как дьявол становится, ей-богу.
— Да что вы? Прямо не верится. Такой ласковый…
— Значит, что-то в вас учуял. Давайте, мы на вас женимся, а?
И капитан белозубо засмеялся, а Софа смущенно хихикнула.
Интервью получилось очень удачным, фотографию капитана Глеба Родионова в обнимку с котом Капитаном на парапете Потемкинской лестницы поместили на обложку «Любимца» вместе со стишком:
В день выхода журнала Софье доставили на работу нереальный букет орхидей с запиской в фирменном конверте Черноморского пароходства: «Уважаемая Софья Марковна! Окажите честь поужинать со мной в Гавани».
Официально просить руки решено было на 95-летнем юбилее Папусика.
Дуся сказала: «Ай, что творится!» и схватилась за свою большую грудь. Папусик зорко оглядел белоснежную фигуру жениха и спросил, прищурясь:
— А позвольте узнать, капитан, на сколько вы старше моей дочери?
— Какое тебе дело! — закричала Дуся. — Забыл, что сам родил под семьдесят?
Глеб Родионов улыбнулся и пригладил седой ежик. Папусик похлопал его большой морщинистой рукой по погону:
— Я люблю море, капитан. И я не против, что моя дочь будет женой моряка, а не какого-то голодранца со Староконного рынка в штиблетах на босу ногу. Но я не хочу, чтоб девочка ни с того ни с сего стала вдовой.
Дуся закатила глаза и шепнула:
— Старый поц…
— Я вас умоляю, — засмеялся Глеб Родионов. — Мой отец ходил за ставридой и умер на капитанском мостике в восемьдесят девять лет. А деду было сто два, когда его убили в драке.
— Будем надеяться… Хорошо, считайте, благословил. У вас нет кошек?
— Есть. Кот.
— Вот это зря. Мы не сможем взять вас в дом. А как девочка будет без мамы с папой?
— Папусик! — вмешалась Дуся. — Не делай людям головную боль. Ребенку нужна личная жизнь. Если кого-то интересует, лично я не возражаю. И смотри, Папусик, он пьет, как Сёма перед смертью. У моего брата Сёмы, — объяснила Дуся капитану, — был рак поджелудочной железы. Он выпивал максимум рюмку водки за обедом. Максимум!
На следующий день после свадьбы, как бы передав обожаемую дочку с рук на руки, Папусик мирно и счастливо скончался. Старая Дуся переехала к непьющему зятю в Аркадию и была принята четвероногим Капитаном благосклонно.
Глеб Родионов со спокойным сердцем бороздил океанские просторы, старуха-теща дремала в кресле на балконе с видом на море, несмотря на старания всей одесской канализации остававшееся морем, где одесситы, и вместе с ними Софочка, безмятежно купались, плюя на запреты, а Капитан-Кап грелся на осеннем солнышке, положив щекастую голову на Дусины опухшие ноги.
Софочка видела мужа редко, но, обретя собственного кота, не скучала. Теперь она радостно спешила с работы домой, и Капитан, завидев ее с балкона, пулей несся к двери и с разбегу кидался ей на грудь, а Софочка ловила его, как вратарь, прижимала к себе и целовала щекастую морду.
В таком вот роде.
Признаться, Софья была даже рада длительным капитанским отлучкам. Дело в том, что в органическом безволии и общей аморфности либидо в ней размазалось, как икра по скупердяйскому бутерброду. Софочка совсем не понимала радостей секса, бедная. Эта сторона любви, хотя поверхностно и опробованная, по существу осталась ею не познана. Она любила своего капитана лениво и приветливо, как всех вокруг. Настоящим же счастьем ее жизни являлся, конечно, Кап, в эмоциональном смысле легко заменяя мужа.